Ищущие медведя

Сказание 3 из цикла XIII век

[ альтернативно чит. повесть XIII век одним файлом в рубрике Идеология]

1. Бреахриса

Подняв глаза, я в синем небе с проседью облаков увидел стрижей, которые быстро носились, не издавая при этом ни одного звука. Потом я перевел взгляд на Гдеску и Нирху, глядевших в дол, а лежавшее внизу междугорье отсюда представлялось во всей красоте и свежести утра. Дни разворачивались знойные - но жаркие тем по-своему легким пламенением разлитой солнечной ясности, которое не вынуждает нас от утомления искать отдыха в тени, а напротив, располагающе взывает к тайным порывам души, давая пригубить от бокала солнечного вина.

Обе светловолосые подруги находились в тесном сплочении помыслов и одинаково дышали, как это бывает свойственно близнецам. Казалось, они между собою были еще роднее, чем остальные девушки, чем даже Мертвяна с Оливией. Только по блеску глаз, пока губы оставались сомкнутыми, можно было сделать догадку о том, какие редкостные и невоспроизводимые даже родственной душою жемчужины сверкали на стенках сердечного сосуда каждой.

Они стояли ровно на краю, на раскачивающемся камне, который, казалось, подался бы в ту или другую сторону под тяжестью крыла бабочки. Но девушки могли не опасаться за свою жизнь, равно как и благополучие. Дело в том, что истинных людей преследовала во всем удача, подобно року, не отставая ни на полшага и ни на мгновенье не впадая в забывчивость.

Погостив у Жнеца, я узнал новых друзей, настоящих спутников истинной жизни, таких, к которым хотелось бы не только возвращаться взглядом и мыслью, делая это для того, чтобы сохранить себя в памяти почвы и крови, но и обращаться с разъяснением, стараясь с искренностью наладить целостное взаимопонимание. Такими спутниками были все настоящие люди. В их пленительном обществе нельзя было закрыть глаза или махнуть рукою на движение души, сочтя его развитие будто бы достойным быть отложенным на другой раз. Нет-нет, тут завсегда требуется великолепное чутье честности сердец, желающих биться в унисон.

В горах я встретил девушку-берсерка, это значит, ту, которая искала ответа на свой вызов в единоборстве с медведем или более крупной дичью. Она была очень похожей на Звеанну, и если не считать цвета глаз, то отличалась своими распущенными волосами, золотистых ручейков которых еще ни разу не касались ловкие пальцы подруг... и сестер, умеющих переплести косу в согласии со степенью посвящения.

В тот день я занимался исследованием горного источника, дававшего начало ручью, который журчал среди ослепительных ледников, а затем поворачивал, сказочно петляя и устремляясь в долину, где превращался в ленточку, то темную, то сияющую под солнцем. Там внизу лес деликатно расступался от берегов молодой реки.

Околдованный тишиною и ясностью, я медленно рассматривал самоцветы на дне крошечного бассейна, в который изливалась влага этих горных... слез... вкусной горной слюны, прежде чем отсюда устремиться вниз в искрометном падении, и тогда неслышно сбоку от меня возникла гончая, предвещавшая появление Бреахрисы.

Девушка вышла из преломления света и теней, как умели выходить только берсерки, путешествующие скрытно. Я знал о том, что, если защиту им не предоставляет лес, берсерки, использующие великолепные приемы, при помощи которых проникают в складки и карманы воздуха, под покровом безупречной ветряной прозрачности преследуют свою следующую цель.

Гиена положила морду в воду, уставившись на драгоценные камни, переливавшиеся на дне. Из ее ноздрей вылетали тонкие туманные пряди, завивавшиеся в спирали и бесследно исчезавшие у поверхности воды. Она была приучена дышать столь равномерно, что воздух, беззвучно ею выталкиваемый, не образовавал ни единого пузырька.

За красной лентой, широким кушаком опоясывавшей талию девушки, был костяной нож ювелирной отделки. С цепочки-же, лежавшей поверх кушака, сбоку свисала яшмовая медвежья лапа с нефритовыми когтями и золотой инкрустацией вдоль линий, отмечавших находящиеся под кожей этой лапы кости.

Она бесшумно опустилась рядом со мной на покрытые теплым лишайником камни, а затем убрала назад волосы с плеча. При этом ее набедренная сеть приглушенно звякнула и одна свободно свисавшая цепочка с бляшкой ударилась в землю. Удар пришелся в маленький острый камушек, который отскочил, пролетел над краем и с легким всплеском скрылся под водой.

Бреахриса с трогательной застенчивостью обнажила грудь, распустив тесьму на рубахе, которая соскользнула по плечам. Грудь ее была остра и налита той нескромной силою, свойственной доверчивым молодым ланям, что влажными губами подбирают с ладони сладкий хлеб.

-Нравится? - Осторожно спросила она.

-Очень красивая. Я горжусь тобой. - Серьезно сказал я, заключая девушку в надежные объятия. Пылавшие соски, как несмышленые слепые щенята, требовательно мордочками своими пробующие живую плоть, прижались ко мне, в то время как глаза наши спокойно изучали донные тенистые прохлады, в которых разнообразием темных звездных оттенков волновались оживленные водоросли, находившие о чем друг с другом потолковать на незнакомом гипнотическом языке. Сомкнулись тогда и наши губы, воспоевая сладкий и солоноватый сок пробующими, любопытными языками.

И тогда мы с Бреахрисой оказались в воде, где под взглядом небесного спокойствия гончей связывали воедино обе жизни, продлеваясь безмолвным существом своим, видящим цену всему и все понимающим, до великих далей, в которые только заглядывала ладными изгибами и ветвлениями своими речка, воспринявшая эту нашу идею. Мы побывали на облаках вместе с влагою, проникли под поры земли и таинственной капелью прозвучали в карстовых куполах, а затем прогрелись зноем степным, разложились на заболоченных территориях и подступили тысячей рукавов к великому океану.

В какой-то миг сквозь сапфиры пылкой горной охотницы просияли цирконовые глаза, глядевшие будто бы в затуманенное озеро, сверкнули с озорной нежностью, вычитывая для себя крупицы новых, полезных знаний из хрусталя созвездий, и взгляд их - это был взгляд Мертвяны - ввился красной, блестящей, как лакированный ноготок, нитью в наше совокупное речное путешествие. В утроенном этом соединении содержалось знание о том, что подруга моя Мертвяна готовится стать шестнадцатикосой и с новой прическою встретит меня, благоухающая и полная света, когда сойдусь я с нею вновь на путях нашей великой Родины. С этим волнующим знанием, пылающим в сердце моем, я еще истовее отвечал каждому ненасытному поцелую Бреахрисы, покуда, наполнившись силою, не вышли мы из горного ручья и не отряхнулись.

Теперь по долине внизу, ровнехонько напротив камня, служившего импровизированными качелями для двух сестер, двигалось несколько рыжебородых фигур. Я поймал на себе взгляд Гдески, в то время как Нирха внимательно следила за происходящим в долине, и подошел к краю, полагая, что меня приглашают взглянуть поближе.

Не очень-то подвижная группа, на первый взгляд, напоминала какое-то праздничное шествие, но я понимал, что это не может быть обрядовой процессией в прямом смысле, то есть делом, которое ориентировало бы участников по-отношению к одному сакральному предмету, могущему присутствовать либо физически, либо как идея. Каждый из настоящих людей был чересчур важен и ценен тем-же образом, как важен и ценен первый и первородный отпрыск рода, экзистенциальной полнотой своей воплотивший не только весь замысел Предка, но и его самого в лице. Посему обрядовым был каждый жест их, а всякое слово обладало глубиннейшим ритуальным значением, не повторяемым для вызволения из тенет обыденности, но изначально постулирующим само пространство и время.

-Вот оно... - В один голос сказали Гдеска и Нирха. И внизу в то-же мгновение произошла перемена.

Я увидел бегущую фигурку, выглядевшую как недочеловек, образ которого мне хорошо запомнился во время путешествия к обители Эшу. Информация о недолюдях, содержавшаяся в глиняных табличках, была крайне уклончивой и фрагментарной, но не потому, что ее, в-принципе, не хватало, а в силу наличия другого, куда более важного, возвышенного и жизненно-необходимого знания, занимающего видное место в круге интересов всего народа и каждого человека.

Однажды моему взору открылись растущие в грязи по-настоящему спелые плоды, они возлежали на темной желеобразной земле, как обезображенные чахлые тыквы, в окружении венчика преотвратительнейшей ботвы. Здесь были яблоки и виноград, помидоры, черешня, ананасы и алыча, деликатно оттеняемые веточками спаржи и листьями салата, на которых, как пшеничная мука, изысканно бледнели пятна плесени.

Поистине, с большим удовольствием я сорвал бы крапивный цветок и прикоснулся бы губами к жгучим его листьям, впился в сочный стебель, чем возжелал бы плодов земли! Присутствовало в них и неотступно преследовало мое воображение нечто отталкивающее, хотя, на первый взгляд, не было оснований приписывать им какую-нибудь внутреннюю порчу. Ведь все плоды родной земли неизменно стремились к согласию, к гармонии, произрастая, по-сути дела, тем-же образом, как в пещерах усадебного хозяйства растет та вещь, которая существует.

Я был прав в своих догадках, в своем сомнении: ибо плоды гнили декорировали ловушку, подобно тому, как это делают лепестки раффлезии. У истинных людей были основания считать, что зрелищные ягоды и приторно сладкая листва, окажись они прямо у дороги в пыли или в тени лесистых расселин, непременно привлекут к себе внимание твари, явившейся с той стороны границы и рыскающей по просторам Родины в поисках лежащих прямо под ногами сокровищ!

По-всей видимости, это и была одна из тех тварей, которые с преступными намерениями проникали через границы и углублялись вглубь территории, чтобы кончить свою жизнь в цепях на одном из нижних уровней подземелья, имеющего скорее академическую, нежели практическую значимость.

Почти сразу после появления тварь была окружена рыжебородыми и сейчас затравленно озиралась, привставая на задние лапы и совершая неуверенные прыжки. Мне было очевидно, что рыжебородые могли разделаться с пришельцем на месте, но они медлили с этим так, как будто чего-то ждали. Среди деревьев мелькнула тень и оттуда появилась Бреахриса, которая вместе со своей послушной гончей приблизилась к пленнику и по кругу его обошла. В ее жестах, которые с этой высоты я различал достаточно хорошо, читалось двойственное чувство. Девушка хотела быть той, которая очистит землю от недочеловека и отведет его в темницу, но осуществлению этого помысла препятствовала ее скромность, чувство такта, ритм которого совпадал с пульсом чувства иерархии.

В конце долины показался всадник - он самым быстрым аллюром несся по мелкому ручью, взметая облака брызг, а когда оказался близко к группе, перешел на грациозную иноходь. Жнеца можно было легко узнать не только по мастерской езде, но и благодаря сверканию металла на его одежде.

Спешившись, Жнец обмолвился парой слов с головорезами, а затем что-то коротко бросил Бреахрисе, сверкнув ослепительной улыбкою. Девушка улыбнулась в ответ, потом серьезно кивнула и сделала несколько шагов в сторону, свистом отозвав гончую, начавшую было жевать рукав недочеловека. После этого Жнец подошел к пленнику на расстояние удара хлыстом и в руках у него заблестел продолговатый металлический предмет, в котором я после секундного замешательства признал крюк, но оказался не совсем прав. Цилиндр раскрылся зонтиком, образовав своеобразную бахрому из сияющих жгутов, каждый из которых после этого раскрылся еще несколько раз, образуя тонкую и очень длинную членистую лапку. Жнец энергично тряхнул рукою, в которой держал рукоять этого приспособления, и в тот-же миг все членистые лапки выстроились вдоль невидимых с высоты, откуда мы с Гдеской и Нирхой наблюдали за происходящим, силовых линий и больно - это было заметно по его лицу и тому, как метнулись руки, обожгли недочеловека! Через секунду тот был связан по рукам и ногам, а Жнец, убедившись в том, что пленник уже не может вывернуться и сбежать, с легкостью подхватил этот импровизированный кокон и дал головорезам какие-то указания, после чего застыл в выжидательной позе. Рыжебородые образовали круг и склонили лица к глиняным табличкам, во время работы которых каждого из них окружил мерцающий ореол, а затем склонились к земле, чтобы нанести в определенном порядке иероглифы, которых я не смог разглядеть в деталях. В том месте, где стоял Жнец, песок стал быстро темнеть, покуда не сделался совсем черен, словно провал в земле, ведущий в какую-то отвесную шахту. Со своей едва трепыхающейся в блестящем коконе ношей Жнец ловко спрыгнул на лестницу и скрылся в темноте, а проход за ним в ту-же секунду начал светлеть, теряя круглые очертания и прозрачность, пока не сделался неотличим от любого другого места на берегу ручья.

Обменявшись взглядом сначала с Гдеской, а затем с Нирхой, я понял, что вернется Жнец из подземелья каким-то другим путем, и отошел от сыпучего края, чтобы присесть на слегка прогретый солнцем удобный валун, рядом с которым оставил кантеле. Я пробовал множество музыкальных инструментов, начиная с мандолины и арфы, заканчивая клавикордом и гуслями, но остановился в конце концов все-таки на кантеле со струнами из конского волоса. Этот замечательный инструмент позволял мне вспоминать мелодии, которые существовали при мне, в моем сердце очень давно, но никогда прежде я не слышал их столь отчетливо.

Истинные люди были народом весьма музыкальным, но не знали нотной записи, если, конечно, под нотами стараться понимать неблагозвучные синтетические нотации, полностью противоположные звучащим иерголифам, известным нам из глиняных табличек. Сам я некогда помнил ноты и они в большей степени мешали мне, они принесли много неоценимого вреда, потому что, создавая мелодии, я не слышал их, а лишь механически расставлял ноты, которые, конечно, засчет моего дарования преобразовывались в песню или танец, но теряли при этом гораздо больше. Обучившись чтению таблиц, я многое узнал о музыкальности, а из гортани моей сами собой произошли звуки тихой, но могучей песни, звучавшей как стройная система имен и названий звезд, и для лучшего усвоения этой песни, ее растворения в гармонии природы родного края и еще лучшего обращения ее созвучий к сердцам милых дам, равно как и почтенных рыжебородых головорезов, нужен был достаточно крепкий, но вместе с тем чуткий музыкальный инструмент, каким и оказалось это кантеле.

Я никого не допускал до создания инструмента и уединился в пещере приусадебного хозяйства, где провел за работой несколько минут, самолично украсив лицевую сторону тщательно подобранным орнаментом. С великим терпением повелевал я мерцающим нитям, которые порою оставались столь-же непослушными, как в тот первый раз, когда Оливия доверила мне управление одной из них. Мне приходилось несколько раз начинать работу сначала, пока детали кантеле не прильнули друг к дружке и единомоментно не обрели единство в ладном образе, который тотчас возник передо мной. Я перекинул через плечо ремень и с инструментом на спине вышел из пещеры на свет, где, устроившись на ступенях, сыграл весьма длинную композицию, посвященную тому, что находилось рядом, затем чуть поодаль, по кругу, расширявшемуся достаточно медленно для того, чтобы не пропустить ни одного травянистого стебля, бабочки с мертвой головой на крыльях и ветряной ажурной цитадели, в которой, упав среди бархатных подушек и разметавшись, дремала с мечтательной улыбкой на устах Бреахриса.

Призвание берсерка созвучно тому, что делает музыкант. Тот и другой видят предмет своего поиска сквозь пальцы, примечают лежащие на поверхности и подводные камни, чтобы обойти их или, напротив, в несколько прыжков молниеносно перенестись, касаясь блестящих макушек, ножек и ручек легчайшим, как подушечка лапы гепарда, носком сапога.

2. Медведь

Земля уродила пшеницу, которая озолотилась под солнцем, овеялась ветрами всех четырех направлений и обрела тот соломенный цвет, что наполнил собою весь мир. Именно такого оттенка были волосы девушек, в ночи вбиравшие свет луны, звезд и всех огней, также как белая дорога в густой зелени к полудню начинает с удвоенной эффективностью отражать небо. Поэтому, когда в вечернем танце рыжие бороды довольно статично колебались толстыми пламенными язычками, волосы дев лились, наполняя спирали и окружности длинными широкими протуберанцами добела разгоряченной плазмы.

По совету Жнеца я закрепил на внешнем ободе кантеле несколько бубенцов, которые начинали петь, входя в соприкосновение с одной из девяти несущих струн пространства, что в дальнейшем избавило меня от неожиданных сюрпризов, так например, я не мог бы невольно создать музыку под влиянием, единственная ценность которого состояла в том, что его нужно, может быть и не сейчас, а когда-нибудь... в перспективе, но непременно уловить.

Бубенцы эти позвякивали, когда ленточки соломенного цвета с тихим шипением проплывали по космосу - то поодаль, то совсем близко, почти ощутимо касаясь поверхности струнного инструмента.

А на следующий день я запланировал переход по мосту через красную реку. Выпив на дорожку пинту ледяной воды, пахнувшей особой свежестью, потому что Гдеска и Нирха помыли в ней волосы, я перекинул ремень с кантеле через плечо и выехал за ворота, повернув к тому месту, где несколько дней тому назад впервые коснулась воды столь тщательно изготовленная моими собственными руками лента.

На той стороне моста у воды склоненно росло несколько ив, хорошо прижившихся и служивших украшением горному пейзажу. Далее следовал редкий ельник, который, впрочем, выглядел скорее как высокогорная луговая степь, на которой встречались отдельные елочки и сосны. Дорога поворачивала несколько раз, обходя невысокие холмы, смотревшиеся весьма живописно на фоне высившихся в отдалении и неподвижных в голубоватой дымке пиков. За одним из поворотов я увидел буйную поросль бузины, окружавшей развалины каменного хлева, от которого в сторону уходила и загибалась, намечая очертания подворья, почти полностью ушедшая в землю изгородь из булыжников. Немало подивившись на это, ведь мне еще не приходилось в землях настоящих людей встречать развалин, я выпил воды из фляги и продолжил путешествие.

По мере продвижения вперед, до моего слуха то чаще, то реже начинал доноситься звон колокольчика пасущихся коров, отчего на душе сам собою мог бы воцариться мир, если бы только не поселился в ней уже очень давно. Я увидел добротно выстроенную хижину, из которой с блестящим котелком в руках вышел рыжебородый пастух. Он поставил котелок в траву и зачерпнул оттуда изящной серебрянной ложкой, а затем неспешно вылил воду из той на цветы, которые были посажены тут-же в клумбе. Таким образом, с великой обстоятельностью и не пытаясь зачерпнуть больше, чем могла вместить ложка, он продолжил поить своих трогательных растениевидных питомцев тем полезным нектаром, который сварил по известной местным пастухам рецептуре. Из окошка хижины за ним и его квалифицированной работой наблюдала золотоволосая смуглая красавица-пастушка, глаза которой излучали любовь. У девушки, облаченной в светлый сарафан, было четыре косы.

Прежде чем продолжать путь, я пришел к здравому решению остановиться на этом гостеприимном дворе, но все-таки прислушался к голосу тех неприметных указательных знаков, всегда обращенных оборотной своей стороной к путешественнику, и этот голос подсказывал двигаться дальше до наступления темноты. Именно так я поступил, чтобы вскоре, за третьим или четвертым поворотом распрощавшись с пастбищами, выехать на каменистое плато, где не росло ничего, кроме сосен и можжевельника. Тут мне привиделось, будто из поля моего зрения убегает нечто, находящееся примерно в центре и с очевидностью стремящееся не покидать границ слепого пятна.

Присмотревшись к этому предмету и оценив его на основании скорее намеков, нежели первичных признаков, я достроил образ и был несказанно удивлен, потому что прямо по курсу моей лошади находился огромный, хотя нет, поистине исполинский медведь! Этот благородный зверь спокойно стоял на задних лапах, не спуская с меня взгляда своих пронзительно черных глаз, а глядел он, в силу своей стати, свысока.

В то-же самое мгновение с двух сторон от меня послышался тонкий и весьма проникновенный свист, после чего на дороге появились две крупные гиены. Вид обоих этих животных был знаком мне и я, притормозив коня, стал глазами искать девушек-берсерков, подозревая, что они находятся в выгодном сокрытии дуновений ветра, шевелившего детали редкой растительности.

И хотя я изучал ветер со всей присущей мне внимательностью, появление ловких охотниц стало едва-ли не полной неожиданностью, наверное потому, что невозможно уследить за обоими направлениями сразу, а вышли девушки с двух противоположных сторон от медведя. Свистом более высокой тональности отозвав гончих, Звеанна и Бреахриса заняли позиции перед лицом могучего противника, который тоже со своей стороны рвался вступить в единоборство.

Медведь поднял лапы таким образом, чтобы чудовищные когти как бы указывали на девушек, в то время как те приняли специфические боевые позы с опущенной на талию левой рукой. Правые их руки синхронно поднялись в воздух, пальцы распрямились, являя своеобразный веер, который острыми ногтями был обращен к противнику. Затем обе девушки стали, медленно и немного тяжеловесно пританцовывая, обходить медведя по часовой стрелке.

Наблюдая за этим удивительным вступлением к поединку, я спешился и сел на землю, положив перед собой музыкальный инструмент, струн которого с живым интересом коснулся пальцами, чтобы соединить поющие аккорды с деталями сложной музыкальной паутины, по ниточкам которой грациозно перемещались действующие лица этого героического танца.

В один почти неуловимый момент медведь перешел в наступление. Фигурки девушек, как мне показалось, находились вплотную к нему, и все трое слились в длительном перетягивании струн, то взвывавших в пользу одной стороны, то намекавших на серьезные преимущества другой. Под тяжестью исполина девичьи тела прогибались до самой земли, а в тревожной мелодии уже читалось драматическое отчаяние, предвещавшее поражение перед этим превосходным и опытным противником. Однако среди созвездий, россыпями мерцавших в паутине струн, некоторые обладали особым магнетизмом, поддавшись которому, мои пальцы с неведомым вожделением ударили по струнам, разбивая их вместе с тканью мелодии, имевшей собственную память и потому эластично сраставшейся в почти прежнюю целостность. В этот миг две девушки продемонстрировали удивительной быстроты и слаженности прием, повергший разъяренного медведя в замешательство, которое в данной ситуации имело самые трагические последствия. Молния, проблесни она среди облаков, не успела бы еще коснуться земли, когда решился исход поединка и противник склонил голову в знак смирения. Девушки сделали полный оборот вокруг него, после чего позволили с достоинством пуститься в бегство, а сами, сверкая довольными глазами, подошли ко мне. Отложив кантеле, я вскочил на ноги и приветствовал их двумя жаркими воздушными поцелуями, более красноречивыми, чем любые слова, которые могли бы выразить ту гордость, которую питал народ по-отношению к своим любимым девам-берсеркам, одержавшим великолепную победу.

Звеанна и Бреахриса обменялись многозначительными взглядами и объяснили, что медведь, хотя и не принадлежит к роду настоящих людей, является истинным. Именно истинность противника служит мерой его ценности для человека и позволяет искать в его обществе ответа на серьезный вызов.

Сделав паузу и отдышавшись, девушки поведали мне о том, что горное плато, которое только что стало ареной борьбы двух народов, в прежние времена принадлежало медведям. Те населяли его подобно тому, как сегодня мы населяем наш мир.

-Я видел по-пути сюда заброшенное подворье. - Сказал я. - Наверное, руины остались от тех прежних хозяев.

-Может быть. - Выразительно кивнула Звеанна. Бреахриса дотронулась пальцами до яшмового амулета на своем поясе и посмотрела на меня.

-Мы никогда не прогоняли их отсюда. - Подчеркивая каждое слово, сказала она. - А они не уходили. Наши земли идут немного внахлест, понимаешь-ли...

С этими словами она подняла ладони на уровень груди и покачала выпрямленными пальцами, живо изображая нахлест двух плоскостей. После этого девушка бросила воспросительный взгляд на Звеанну и добавила:

-Мы не до конца понимаем, как это произошло.

Встретившись с ней глазами, Звеанна быстро вскинула брови, пожала плечами и молча кивнула. Удивительная тайна двойного плато на этих западных горах прелестным румянцем оттеняла смуглые щеки Родины, и, преисполнившись почтения, я проводил девушек до ветряной прохлады, после чего повернул коня с решимостью вернуться на двор пастухов до того, как полностью стемнеет.

3. Пастухи

Я не стал расспрашивать о сути необычного смещения миров, потому что, если его происхождение было не до конца понятно другим, то ответ следовало искать не то чтобы в мечтании, безмолвии или личном подвиге познавания, а, по-крайней мере, не здесь и не сейчас. Я быстро достиг хижины пастуха и осмотрелся во дворе, который был раза в три меньше известных подворий, в чем главную роль играло отсутствие многих хозяйственных сооружений и пристроек, таких как беседки, уютные хранилища глиняных таблиц, рассчитанные на двоих-троих читателей, а также водяные бани, в одной из которых я с Мертвяной и Оливией провел много плодотворных послеполуденных часов.

По концентрическим спиралям, образуя несложный лабиринт, вокруг хижины располагались приземистые каменные клумбы мелких цветов, лепестки которых имели неброский, благородный оттенок, что придавал системе клумб вид орнамента, пронзенного хроматическими лучами от окраса спокойной ночной майской зелени до вечернего пурпура.

В углу у изгороди стояли живописной группой большие глиняные горшки и одна высокая амфора с золоченым рисунком на горлышке. Рисунок этот изображал похожие на тюльпаны крупные цветы, вдоль переплетенных стеблей которых были тщательно выписаны волны и спирали соломенных волос, между которыми разными оттенками вспыхивали расширенные глаза и алели приоткрытые губы. Чуть поодаль от горшков стояли у коновязи две светло-гнедые лошади в розовых мушках - жеребец и кобыла, с длинными до земли хвостами.

Пастушка, выглядевшая еще стройнее в ее темно-коричневом сарафане, в оттенении которого загорелая кожа мерцала неожиданно светло, вышла и остановилась в дверях, поглядывая то на меня, то на цветы. Я взял из ее рук большую кружку парного молока и с огромным удовольствием сделал несколько глотков. Девушка придерживала кружку и слегка потянула ее на себя, оказавшись вплотную ко мне. Стреляя глазами, она поднесла губы к краю и принялась пить вместе со мной. Я увидел ее длинный влажный язык, погружавшийся в молоко, а лоб ее, которого невольно касался я своим, был прохладен.

Напившись, я опустился на завалинку и достал трубку, а девушка принесла горящий уголек. Вместе с нею теперь из дверей появился и хозяин - высокий рыжеволосый пастух. Он был мускулист и подчеркнуто поджар, как тот, кто не привык питаться ничем, кроме козьего сыра и молока, которыми, казалось, пропахли и его усы с бородой.

Он достал свою трубку и вместе со мной прикурил от уголька, после чего мы стали в молчании смотреть на цветы в клумбах.

-Я обратил внимание на порядок, в котором расположены растения. - Нарушил я безмолвие через несколько минут. - Если забраться на крышу и взглянуть оттуда, это будет похоже на иероглиф, один из тех, которые мне встречались...

-Я посадил цветы в честь вот этой светловолосой пастушки. - Ответил пастух, с нежностью покосившись на свою подругу, а потом серьезно взглянул на меня. - Мне нужно изучить пути развития ее имени, что оно в перспективе своей хочет выразить, какие вещи привлечь. Форма клумб представляет собой естественный "локатор" для идеальных и экзистенциальных интенций, витающих, если можно так выразиться, в воздухе.

-Значит, твою подругу зовут Вербой. - Внимательно поглядев на цветы, предположил я.

-Гвербой. - Уточнил пастух. - Что касается иероглифа, прочитанного тобой, он в данном случае не передает всей полноты ее имени, потому что не может позволить себе сделать это в ее присутствии.

-Ясно. - Я кивнул и посмотрел на Гвербу. Та задумчиво ловила каждое слово пастуха.

-Ты поливаешь их каждый день? - Решил я задать давно мучивший меня вопрос. Пастух согласно промычал и полез в карман за табакеркой. Взял понюшку ароматного табака и, обстоятельно вдхонув сначала одной ноздрей, затем другой, сказал:

-Мы готовим целебные снадобья, лекарства для цветов, которые даем им каждый день после того, как тени оказываются прямо под ногами.

-Они больны? - Встревожился я.

-Не совсем. - Пастух улыбнулся такой постановке вопроса. - На самом деле каждая тварь, наделенная жизнью, а тем более такая тварь, которую мы приручили, нуждается в чем-то. Это может быть ласковое слово, немного каменной пыли... Есть существа, которые не могут жить без нее... Да и сами мы пользуемся различными добавками - я кладу их в табак. Для хорошего, я хочу сказать, особенно хорошего цвета лица опытная модница может использовать втирания на растительной основе. Точно таким образом поступаю я с цветами, давая им то, что наверняка придется по-душе.

-И это...

-И это настой, собираемый из следующих ингридиентов: из капель масла, проступающего на фарфоровой ванне, в которой мылась Гверба; из влаги, даваемой перегонной машиной, если в ту слить росу с зеркальца, на которое она подышала; из слюны; и из благовонного нектара смешения любовных соков, проистекающего из ее влагалища. После этого возьми молоко... от нескольких породистых самок и добудь из него прозрачную сыворотку. Материал должен быть полностью прозрачен, надеюсь это понятно. Таковы основные компоненты целебного препарата, состав которого, однако, должен быть со всей тщательностью взвешан и подогнан...

С последними словами пастух обменялся взглядом со своей подругой, а потом предостерегающе посмотрел на меня.

-Нужно все рассчитать. - Поспешил я согласиться и воздел руки перед собой в жесте уважения к точным числам.

-Вот именно. Этот рассчет отнимает много времени, но оно того стоит.

На следующее утро над лесостепью нагорий кричали соколы, которым свойственно в полете описывать незамыкающиеся круги, спирали и смутные восьмерки. Я проснулся и подумал о том, как удачно устроена жизнь, сколько перспектив присуще ее органическому многообразию, пристроенному к великому, истинному знаменателю, и какова огромная польза в проявлении мира по лекалам вечного созидания, существующего в добытийных, темных протяженностях пустоты. Всякая форма жизни, основанной на правде, наделена выносливостью, физической и нравственной силой, способностью сопереживать, не сгорая при этом и не умаляясь, как умалялся бы язычок пламени свечи. Не оттого-ли благом полна наша жизнь, что от начала своего она построена на честности - нас никогда не ставили перед невозможной ситуацией, перед обманчивым выбором, перед безвыигрышными вариантами, которые к тому-же лежали бы вне нашей компетенции! Нас не пеленали, как червей, захваченных маткою ненастоящих человеческих самок, беспомощных, нечистых, слабых, лишенных способности к сопротивлению, подвергнутых всем возможным видам надругания. Мы появились в результате честного акта созидания, договоренности, а не недосказанности, и в нас нет недостатка, нет изъяна, нет слабости, которую тем или иным образом в конце концов можно было бы вменить нам-же в вину. Наша стойкость бесконечна и блаженство столь-же вечно, как свет в очах Предка. Поэтому я могу пить сладкое вино день напролет и никогда не уставать; от любой нагрузки тело мое станет только сильнее и лучше отдохнет; если я посмотрю на солнце в течение часа или двух, то не обожгу кожи своей, а лишь обрету еще более красивый, чем обычно, загар, тогда как глаза мои славно воспылают, впитывая прозорливость и ясность того небесного светила.

В окне я видел богиню любви, которая опустилась на ажурную скамейку океанического нефрита, осматривая свой каблучок. Это была Гверба, склонностями позы своей излучавшая силу смуглого мраморного изваяния, прихорошенного румянами, пудрой, помадой и ароматическим маслом, волнительным, как пот, сочащийся из пор совершенной и абсолютной кожи. Она сидела в окне, сосредоточенно, но немного отрешенно следя глазами за собственными пальцами, поправлявшими перевязь струн, посредством которых день прикреплялся к утру.

В час до полудня произошло следующее: я собирался немного пройтись пешком с тем, чтобы отыскать место с хорошим обзором, которое вполне позволило бы устроиться на нем с кантеле и затем помузицировать до обеда. Звучание коровьего колокольчика меняло свой тон и казалось, что сама местность преображалась, чтобы соответствовать этой удивительной природной песне. Когда я обогнул приземистый кряж, то увидел лежавших в тени у перелеска рыжих коров, на шее одной из которых был сомкнут металлический обруч с колокольчиком.

Вообразив себе, с каким удовольствием животное оближет мои щеки, покрытые соленым потом, и имея в виду несказанную шершавость коровьего языка, которую следует стремиться ощутить на себе, но не избегать этой встречи, я двинулся к дремлющим этим величавым буренкам, как вдруг, когда оставалось мне пройти всего-лишь несколько шагов, в отдалении показался массивный бык, своим взбудораженным видом заставивший меня насторожиться. Слегка выкатив глаза и наклонив голову, увенчанную парой царственных рогов, бык понесся ко мне, причем земля под его копытами ощутимо затряслась.

Что мне оставалось делать? Я принялся понемногу отступать, но, не забывая многочисленных уроков, преподанные жизнью, не опускал глаз. Расстояние между нами стремительно сокращалось, и, хотя в глубине души я верил в то, что бык замрет на месте и превратится в само смирение в метре от меня, необыкновенное чувство опасности словно бы толкало меня с той стороны, откуда скакал бык и куда я смотрел во все глаза.

Медленно пятясь, я зацепился каблуком за корень, подпрыгнул в стремлении сохранить равновесие и неосторожно уронил на землю кантеле. Раздавшийся жалобный и тревожный звон струн на мгновение отвлек агрессора - бык встал на месте, яростно дыша и стуча копытом, после чего с удвоенной прытью ринулся вперед. Я невольно пожалел о том, что это не медведь, ведь в таком случае сейчас на сцене уже появились бы берсерки, которым оставалось бы просто одержать победу.

Как во сне, видел я быка в его медленном, неторопливом полете, и уже чувствовал на себе брызги его обжигающей слюны. До моего уха уже будто бы доносился последний адский аккорд гибнущего под этой животной тяжестью кантеле, и с ужасом смотрел я на мирный луг, по которому через секунду разлетятся обрывки струн и острая щепа.

О нет, я не закрывал глаз, потому что смотреть в глаза быку обязывало меня достоинство - за мною стоял весь наш народ, за моими плечами, как за стеною, охранялась неприкосновенная стать фигуры Родины, но тем не менее - хотя я не закрывал глаз, от меня скрылся миг таинства - вспышка волнительного, я бы даже сказал триумфального явления пастуха и пастушки.

В последний момент чудовище полей взревело, но было усмирено: пастух и пастушка, зайдя с двух сторон, спокойно держали его за рога.

-Я ведь пастух и это моя работа, по-сути дела. - Сказал он, а Гверба посмеивалась, наклонив голову. На морде быка, ноздри которого выталкивали раскаленный воздух, читалось заинтригованное любопытство. Пастух склонился к его уху и коротко бросил:

-Беги. - И отпустил рог.

Отпустила рог и Гверба, а бык стрельнул глазами, впрочем, никому не адресуя этот свой странный взгляд, и стал осторожно разворачиваться, поднимая копыта таким образом, чтобы не задеть лежавшего прямо под ним кантеле. Завершив полный разворот, он неспешно побрел от нас вдаль, отгоняя хвостом невидимых мух да слепней. В этот момент от жарких лучей солнца дальняя часть плоскогорья налилась сверкающим маревом, а Гверба сказала:

-Это не кантеле, и не ты, чего он хотел, и не коровы. - Она искоса смотрела на меня.

В мареве возникла широкая сияющая лестница с довольно приземистыми ступенями. Достигнув конца плато, бык, в котором не чувствовалось никакой нерешительности, ступил на эту лестницу, попирая копытами волнующиеся, подобно перезвону далеких колоколов, воздушные пятна.

На верхушке пирамиды, куда вели ступени, сидела, положив одну ногу под себя, темноволосая женщина, увенчанная длинными, устремленными в зенит рогами. В основаниях рогов на туго стянутых волосах лежала изящная диадема. Животное молча подобралось к венценосной красавице, чтобы уронить морду к белым коленям. Она опустила ладонь и провела когтями по его холке, выписывая понятный им обоим знак.

Я повернул голову от пирамиды запада и справа увидел в воздухе сотканную из горных вершин, темных облаков и мерцающих струн цитадель, потом стал медленно поворачиваться к югу, но неуловимый образ на верхушке цитадели заставил быстро вернуться к ней взглядом. В этот миг по лугу пробежала тень и травы заколыхались, разбивая и вспучивая своими волнами гладь видения, которое рассыпалось на несчетное множество кристаллов, прежде чем исчезнуть.

К западу от этого нагорья лежала пропасть, но за нею воздымались другие горы, и острым глазом своим я увидел скалистое плато, усеянное какими-то выбеленными костями.

-Это кладбище животных. - Поделился со мной пастух. - Когда они умирают, то оставляют после себя кости. Но прежде чем умереть, они изъявляют желание...

-Они ищут смерти. - Подсказала Гверба. Пастух кивнул, с любовью пожав руку девушки.

-Спасибо, что подсказала. Да, они ищут смерти и свидетелем такого поиска ты невольно стал. Но тут есть особое условие. Тебе наверное известно, что в нашем мире нет смерти. Никто не может быть замешан в исключении из этого правила. Итак, мы появились, чтобы уберечь быка от худшего, потому что нельзя даже подумать о том, чтобы кто-то просто взял и погиб, тем паче если смерти нет. Нам следовало проследить за тем, чтобы желание его осуществилось, и мы показали ему путь туда, где сходятся все его пути.

-Ты хочешь сказать, что я чуть не погубил быка? - С сомнением переспросил я, дождавшись окончания возвышенной речи. Вместо пастуха ответила Гверба. Она дотронулась до моего рукава и покачала головой.

-Ты просто не знаешь. Никто не знает. Но, разумеется, ты бы его убил.

Возможно, они оба переоценивали молниеносность моей реакции, но у меня не было основания не доверять их словам. В конце концов, я всегда мог бы броситься под копыта, схватить кантеле и исполнить убийственную песнь, которая и сразила бы двухтонного исполина, нарушив тем самым порядок вещей.

4. Цитадель

Мысль об облачной цитадели севера, явившейся взору в минуты, когда бык совершал свое последнее путешествие, не оставляла меня в течение следующих дней и я настолько увлекся штудиями глиняных табличек, что на струнах кантеле начала скапливаться пыль. Это была та солнечная и напоенная ароматами цветов пыль горных пастбищ, которая в избушке повисает неподалеку от окна и в воздухе приходит в оживленнейшее веселое движенье, стоит пастушке, вставшей подбоченясь, взмахнуть золотыми косами.

В одну из таких минут я обратился к Гвербе с серьезным вопросом и попросил отвести в то место, откуда пастухи берут козье молоко, то есть в пещеру приусадебного хозяйства. Мне хотелось, чтобы она отправилась туда вместе со мной, потому что на моей памяти создание сияющих лестниц в темноте всегда требовало слаженного взаимодействия четырех рук и один я с этим не справился бы. Без настоящей женской интуиции кантеле могло дать сбой в подобном непростом деле.

-Хорошо, едем. - Согласилась она, кивком указывая на лошадей.

В пещере я обратился к Гвербе за помощью:

-Здесь должен быть зал... круглый, в центре которого достаточно места для создания лестницы.

-Понятно. - Гверба задумчиво покачалась, после чего повернула в один из совершенно одинаковых коридоров, но, не пройдя и половины, решила уточнить: - А в потолке должно быть место для прохода?

-Да, конечно!

-Мне следовало самой догадаться об этом, извини.

-Ничего страшного, не нужно извиняться Гверба. Ты-же хороша сама по-себе!

Девушка благодарно взяла меня за руку и мы двинулись дальше, пока наконец не достигли заветного круглого зала. Здесь мы рассредоточились таким образом, чтобы управлять строением лестницы с двух стратегически выгодных сторон. Благодаря подсказкам, периодически звучавшим из уст Гвербы, я смог синхронизировать кантеле и пещера наполнилась креативным светом, в котором постепенно начинали угадываться очертания ажурной лестницы.

Как я и предполагал, проход над залом вел прямиком к цитадели, которая оказалась еще огромнее, чем можно было уловить за секунды. С обеих сторон от высоких ворот застыли изваяния медведей в устрашающих позах. На самих воротах находилось рельефное изображение оскаленной пасти.

Пройдя через длинный коридор, начинавшийся за воротами, мы достигли просторного зала, потолок которого тонул в непроглядной темноте, а сделав еще несколько сотен шагов, оказались у подножия лестницы.

Над последними ступенями этой яшмовой лестницы нависал тяжелый престол - он был приземист, если так можно сказать о сидении, расположенном в середине неба и надо всем земным возвышающимся. На престоле этом сидела, с удобством облокотившись на подушки, но притом демонстрируя гордую осанистость, женщина, по черной коже которой струился бронзовый узор, напоминающий тонкие ручейки жидкого металла, затейливо переплетающиеся бесконечно подвижными спиралями. У дамы этой из одежды был пояс, казавшийся даже чернее ее кожи, на руках-же имелись браслеты с медвежьими когтями, в то время как в ушах сияли серьги, умело сделанные из четырех клыков зверя. Рога ее над блестящими темными волосами загибались назад.

"Медведица." - Сказал я себе и сделал предостерегающий жест, вняв которому, Гверба остановилась и оставалась позади меня, пока я совершил несколько шагов к лестнице. По-мере приближения меня начинало охватывать странное чувство - казалось, я волновался тем образом, как бывает взволнован иконописец, стремящийся и вместе с тем не спешащий снять покров и освежить воспоминание о картине, работу над которой закончил день или два тому назад. Я очень ясно отдавал себе отчет в этом чувстве, но такая ясность сама по-себе не умаляла тревоги. В голосе Медведицы прозвучало выражение благосклонного ответа и меня пронзило замешательство - я потерял много сил, пока по-кусочкам мозаика ее речи складывалась в понятные образы.

-Пришел час склонить голову. - Ее обращенная вниз, к подножию лестницы ладонь сложилась в иероглиф "приди сюда".

-Положить голову на мои колени. - Продолжала она и я видел ее черные колени вблизи, хотя верхняя ступень была еще далеко. И удивительным образом я почувствовал в себе согласие с тем, что звучало из уст Медведицы, а слезы умиления защекотали яблоки моих глаз.

-Нет, не ходи! - Услышал я полный искренней смелости голос и вспомнил о Гвербе. Девушка заставила меня очнуться от чар, непреодолимость которых душила, тянула плотными мускулистыми щупальцами.

-На самом деле твоя подружка - это ничто. - Прозвучал смех Медведицы. Гверба замолчала и окаменела, согнувшись в той позе, в которой застала ее безупречная боль. Я стиснул зубы, устремив взгляд к престолу, с бархатистых высот которого спокойно взирали на мир бездны обоих глаз.

-Мы пришли... - Неожиданно хриплым голосом выкрикнул я. - Вдвоем... Девушка тут ни при чем, это было мое любопытство. Прошу тебя, не причиняй ей боли...

-Разумеется, она ни при чем! - Глаза Медведицы абсолютно ничего не выражали. - Ты пришел сюда положить голову на мои колени. Так поднимись-же по лестнице и заверши свой путь.

Я сделал шаг на ступень, затем поставил ногу на следующую, внимательно слушая то, что звучанием своим то наполняло внутренние области цитадели, то разрушало все зримые ориентиры.

-Когда твой путь завершится, все это будет уже неважно, но сейчас скажи, каково это, быть вызванным к жизни и забыть, кто тебя вызвал? Я - та, которой ты поклонялся. Это я одержала тебя, и благодарить за избавление от смерти тоже стоит меня. Ты подпал под временное влияние иллюзии, вообразив себя частью мира людей, но теперь это заблуждение счастливо завершится. Ты обретешь покой и познаешь вечное небытие. Обретешь ад моего сознания, если посмотреть на это с другой стороны.

Я закрыл глаза и вцепился ногтями в ступень, раскачиваясь посреди лестницы между небом и землей.

-Я почти верю тебе и испытываю сильное желание сделать так. Но я преодолеваю это желание. - С этими словами я помотал головой, тщетно разгоняя тучи безумия, пожиравшего угасающий рассудок. Затем я сказал:

-Мой Предок - Эшу. Моя Родина никогда не лжет. И если на чьи-то колени опущу я голову свою, то пусть это будут колени Мертвяны.

Медведица расхохоталась на много октав, и вместе с нею, казалось, все пространство и время высмеивали мой бесперспективный бунт.

Боковым зрением я заметил полчища боевых медведей, которые собирались покарать меня или, как минимум, скорректировать поведение, и с великим превосходством обнажали клыки. Из их клыков образовался длинный частокол в несколько рядов.

Затем откуда-то послышалось постукивание цепочек и шорох множества шагов. Легким, заоблачным, отрешенным взглядом следил я за тронным залом, по которому двигались фигурки - там были гиены, не меньше дюжины, и они выстроились в полукруг, изливая из глаз гипнотический огонь, который должен был сковывать медведей.

В образованный гиенами безопасный круг вошли берсерки - среди них я признал многих знакомых, в том числе Звеанну и Бреахрису. Не представляю, о чем они думали, выступая против Медведицы, наверное о настоящем вызове. Звеанна быстро подошла к Гвербе и обняла пастушку за плечи, разделяя боль, которую девушки и без того ощущали все сообща, а затем подняла сверкавшие гневом глаза к престолу.

Потом в цитадель нагрянули рыжебородые головорезы. Некоторые бросились к лестнице... А я, надо сказать, совсем не чувствовал времени и поэтому не мог с уверенностью выделить моменты - когда они появились, бросились, подхватили меня под руки, - что было после, а что до.

-Этих я не призывала. - Прозвенел голос Медведицы и я почувствовал, что мои руки снова свободны. Головорезы отлетели к нижним ступеням, раскидав там остальных.

Боевые медведи тем временем прибывали, появляясь из коридоров, с неприметных балконов, вылезая из потаенных берлог, которые, возможно, прямо сейчас силой мысли порождала Медведица. Гиены жонглировали ими, как цветными камушками, но на стороне противника было ярко выраженное численное превосходство. Гончие вынуждены были отступать, пятясь к центру круга.

"Кантеле!" - Промелькнуло в моем сознании и я негнущимися, непослушными руками стал снимать инструмент с ремня, а затем почти бессильно уронил перед собой на ступени. В глазах мерцало и ногти жалобно схватились за струны, которые в ответ издали скрип. Сдувая капли пота, я стал искать взглядом звезды связующих узлов несущей девятки струн, и надо заметить, что-то такое мне удалось разглядеть, но, когда пальцы мои, ощутившие воодушевление, потянулись, готовясь нанести удар, раздался звон, от которого побелел и распался на субатомные частицы весь воздух. Субатомные частицы в течение нескольких секунд были поглощены чернотой. Струны замолчали и я вспомнил, что звук не распространяется в вакууме. Несколько озадаченный этим неожиданным демаршем законов природы, я все-равно продолжил тянуться к узлам, сосредоточившись на иероглифах, которые скользили вдоль звездных лучей. Медведица, некоторое время бездонными глазами наблюдавшая за тем, что я делаю, совершила плавное движение когтем, собравшим струны и притянувшим их к ней. Она взяла концы струн в кулак и вырвала кантеле из-под моих пальцев. Инструмент беззвучно улетел в пустоту за престолом.

Наблюдая за тронным залом из-под пелены пониженной ясности, как это делает пьяница, видящий в фигурах окружающего мира нечто "как должное" происходящее на сцене его собственной отрешенности, я заметил, что прибыло подкрепление. Среди девушек оказалась Мертвяна, которая нашла меня глазами и, подарив цирконовый взгляд, решительно направилась к лестнице. Я выгнул противоестественно... изогнутую ладонь и сжал кулак, защищая себя перстнем от магнетических жестов Медведицы, но та легким дуновением вернула мою руку в прежнее положение.

"Все это тщетно." - Подумал я и сказал:

-Мертвяна, дай мне еще раз подержаться за твои блаженные колени, о дай-же мне руку твою, наполненную прохладой, и пусть лягут на грудь мне шестнадцать золотых кос, закружат голову мою, и в глаза бы мне посмотреть еще раз, наполненные той алой огневой желтизною... ибо нет ничего милее. Нет роднее существа, чем Мертвяна! Некому мне больше поклоняться, только тебе и сестрам твоим, и деве-прототипу, великой и могущественной Эшу, создавшей истинных людей и меня в том числе и имеющей столько прекрасных знаний, умений, как заплести косу и как утолить жажду погибающему в пустыне от зноя, сгорающему от любви и изголодавшемуся по правде, говорящей из глубин очей самосветящихся...

Слова мои из глубин отчаяния и отрешенности, хладной и тягучей на последней черте, звучали и мелодия их возбудила струны, спрятанные Медведицей, подозвала перекрестья с узлами звезд поближе. Что-то изменилось в мире и по-другому теперь рычали медведи, окружавшие нас со всех сторон. Лишь пустота в очах Медведицы никогда не менялась и мысль ее невозможно было прогнать, также как и изменить решение.

Тронный зал наполнился другим светом, таким-же вечным, как свет пустоты, таким-же блаженным, бесконечным. С этим бесконечно милым светом вступила в цитадель Медведицы сама дева-прототип, тысячекосая, стройная, лунная и солнечная, с глазами из самоцветов, в платье из обволакивающего благоухания.

Воцарилось полное, по-настоящему полное молчание, безмолвие, которое иногда могло только угадываться под всеми звучащими струнами, тишина, существовавшая и будущая существовать вечно. Их слов нельзя было услышать, может быть, потому, что эти слова им были не нужны, но, если бы песнопевец решился угадать нить дипломатического переговора обеих бездн, он записал бы следующее:

"Наши народы никогда не воевали между собой." - Кому могла принадлежать первая реплика? Этого никто не знает.

"И не будут воевать." - Это неизвестно никому.

"Они созданы сосуществовать рядом и бороться бок о бок." - Этого никто не знает.

"И никто из них не может умереть." - Это неизвестно никому.

"А посему..."

"Пускай этот теперь покинет цитадель и живет... пока... в мире, созданном его Предком."

"Но половину времени он должен будет проводить в Пустоте."

Тишина не заканчивалась, но отряды обеих сторон уже отошли на запасные позиции. Я очнулся у подножия лестницы и голова моя покоилась на коленях у Мертвяны. Вскоре девушка помогла мне подняться на ноги. Прошло еще несколько дней, в течение которых меня отпаивали целебными растворами, прежде чем наши губы смогли по-настоящему встретиться. Тогда мы покинули хижину милых пастухов, чтобы вернуться к себе домой в дол.

См. также Гдеска и Нирха, путь сестер, рассказ Гдески из цикла XIII век.