Красная Лента

Сказание 2 из цикла XIII век

[ альтернативно чит. повесть XIII век одним файлом в рубрике Идеология]

1. Фасцинация

Через раскрытие горных хребтов я достиг великой низменности, где во влажном утреннем тумане двигались длинноногие животные, напоминавшие белок, но массивные - не меньше рослого кабана. Подобно блюдцу, стенки тверди полого уходили здесь вниз... и вдаль - туда, где взгляду открывалось все то-же. Тут сама собою намечалась переоценка всех расстояний. Какое-то многочленное железное горло издавало периодически мощный жалобный вой, что тяжелым эхом переползал из конца в конец безвидности. На каменистой почве холодно чахли кустики редкой невысокой травы.

"До настоящих болот путь неблизок. - Подумал я. О сколько еще дней и ночей мне провести у жиденького огня костерков на утлых привалах, которые, кажется, готовы в любую минуту сорваться и провалиться сквозь осязаемое пространство, оставляя после себя только девственно-голую пустыню?

Порой мне казалось, что вдали в тумане набрякали силуэты каких-то заброшенных строений, домов без крыш, скоплений переплетающихся труб, которые, как я думал, могли быть связаны с вошедшим в привычку завыванием. При детальном рассмотрении они оказывались атипичной фата морганой, возникавшей не от света и не от воздуха, но под влиянием неизвестных природных законов.

Когда я сидел у костра, зябко протягивая ладони к языкам фиолетового пламени, из мглы бесшумно выходили те длинноногие звери. Вблизи они казались еще огромнее и плечи, если у них были плечи, были ссутулены, как будто давила на них, как и на меня, непрозрачная беззвездная низость, ничуть не напоминавшая высь. Небо свербело над головою так близко, что достаточно было протянуть руку, чтобы ощутить это нечто очень холодным.

Они опускали морду к костру, ища чего-то пустыми, с трудом мигающими глазами, но я понимал, что эти зрачки ничего не видят - ни пугливо избегающих их огненных языков, ни меня. Не было слышно от них никакого дыхания, да и другого звука из тех, при помощи которых два живых существа дают друг другу условный знак присутствия - шороха подкожных течений, щелчка жесткого волоса, скрипящего хруста земли, придавленной когтистой лапою. Постояв минут с двадцать, они также бесшумно втягивались обратно во мглу.

Одну из этих тварей я стал узнавать, и хотя двигались они совершенно одинаково, я думал, что отличаю ее по походке, когда вижу днем в тумане, а других не отличаю и те по-прежнему кажутся безликими, неопределенными представителями рода. С этим, узнаваемым мною, существом у меня наладилась почти духовная связь. На морде у него - я не знаю, было-ли оно самцом или самкой - с боку к плоскому носу прилипла жесткая травинка, потому что оно, очевидно, питалось травой, и это было так еще в первую нашу встречу. Склонившись к огню, оно не двигалось и не подавало признаков движения мысли, и вот поэтому налипшая трава буквально гипнотизировала меня. Я сразу-же узнал эту траву в следующий раз, это было на третий день, потому что на второй приходили твари без нее, из чего я заключил было, что подобные случайные отметины для них дело обычное и они избавляются от них, например, потираясь мордою о песок. Увидев-же ту самую травинку вновь, я узнал, кстати говоря, о том, что твари, если и не сопровождали меня, то вели достаточно подвижный образ жизни, не связывавший их намертво с небольшой территорией.

В какой-то момент почва под ногами стала пружинить и слегка подаваться - я догадался, что до топей осталось меньше дня пути. Трава была все такой-же чахлой. Потом начали встречаться окруженные мелким колючим кустарником провалы, сухие стенки которых в полуметре погружались в черную мертвую жижу. Нигде не было видно признаков мха, ни даже лишайника.

Когда серость тумана обрела тяжкий вечерний оттенок, я решил, что двигаться дальше будет неразумно. Ямы с мертвой жижей появлялись столь внезапно из особо густой мглы, словно стекавшейся вниз со всего пространства, что в темноте я запросто мог угодить в одну из них. После нескольких часов бдения, во время которого меня охватывало то жгучее или звенящее чувство, которое неотступно проникает в сознание, пребывающее на грани дремы, к костру придвинулась молчаливая морда моего давнишнего знакомого. Каково-же было мое изумление, когда я увидел - а признаться, в моем состоянии я даже решил, что тварь начала прихорашиваться - я увидел кусочек мха на щетинистой щеке! Это приободрило меня, дав понять, что, в-сущности, я был на верном пути, и имевшаяся в наличии информация таким образом неожиданно получила подтверждение. Из опасений потревожить травинку, ставшую символом нашей дружбы и позволившую бы узнать знакомого в следующий раз, я не осмелился протянуть руку и взять мох, хотя и ощущал потребность исследовать его, чтобы, так сказать, упредить развитие навязчивых сомнений.

Тварь оставила меня и втянулась в окружающий мрак спустя час и тогда я по-настоящему задремал. Потом сквозь наваливающийся сон меня потянуло отчего-то поднять голову и я заметил пятно, которое имело форму огромного рога и едва различалось более светлыми областями. Это пятно медленно совершило оборот против часовой стрелки на 15-20 градусов, одновременно с чем округу пронзил вой, полный такой неизбывной печали, что по спине моей пробежали мурашки.

Во сне меня окружили золотые косы девушек, которые взирали большими разноцветными глазами, но я не думал, что различаю черты их лиц, а в противность этому чувствовал ту атмосферу спокойной симпатии и доверия, благодаря которому время в безмолвии пролетает незаметно. Тем не менее, девушки о чем-то говорили со мною, как если бы со мной говорили весь день и в утомлении сна это впечатление воспроизводилось бы, а голоса их были певучи и мелодичны, ладно сливаясь в одну хитросплетенную, как коса, речь. Звуки их единодушной речи подхватывали меня, окружали золотистыми волнами, которые воспринимались не только ухом, но и кожею, так что под конец я оказался среди бесконечного света, в коем пылали огромные и живые драгоценные камни.

Утром я встал на колени перед ближайшей ямой и дотянулся рукой до стылой радужной пленки на поверхности, погружая кончики пальцев во влажное желе, и ничего не почувствовал, кроме той-же знобливой прохлады, что была повсюду в тумане. Колючки у края были совсем сухими.

Еще на границе туманной низменности, то есть десять дней тому назад, остановились часы с автоподзаводом и я мог только догадываться о том, в котором часу темных ям сделалось больше, нежели тверди. Мутный свет почти не менялся ни днем, ни ночью, как будто только дважды в сутки переключаясь грубо сколоченным приспособлением с заслонкою и рычагом. Однако, основываясь на чувстве ритма, я мог предположить, что достиг края топей к полудню.

Дальше пришлось двигаться по колено в желеобразной влаге, тщательно планируя каждый шаг. Я боялся оступиться и рухнуть в какую-нибудь невидную сверху пропасть, из которой не то чтобы не выбрался потом, а, как мертвая кошка под дождем, вынужден был бы искать себе достаточно основательную кочку с местом под костер для просушки, вместо того, чтобы продолжать движение вперед.

Время от времени я останавливался, с затаенным дыханием прислушиваясь к вязким звукам в тумане, в котором как будто кто-то ходил, цепляясь неповоротливыми ногами за хлябь черноты с пятнами безжизненной ряски. Но когда в ночи на моем острове в тлеющем лепестке света у костра объявлялись твари, они приходили беззвучно, а потом также беззвучно исчезали, хотя по виду их я бы не пришел к заключению о том, что они путешествуют между холмиками тверди на бесшумных крыльях, которые тайком раскрывают, стоит только скрыться из моего поля зрения.

Что касается ряски, то я высушил несколько собранных образцов, с пристрастием изучил и даже пробовал их курить, но так и не пришел к позитивному результату. Оставшиеся образцы я съел - одни просто так, другие предварительно измельчив и растворив в ложке воды, которой, к-частью, у меня было еще много. Все это ни к чему не привело и я больше не трогал ряску, сосредоточившись на поисках настоящего мха.

После регулярно являвшихся полутемных зыбких домов и титанических конструкций из металла, новая фата моргана в один из тех дней, счет которым я по-прежнему не терял, сумела меня удивить. Она выглядела столь для этого места противоестественно, что оставляла впечатление такого-же вкрапления из иного мира, какое получается, если на дикие джунгли обрушить с орбиты космическую станцию. Тут, конечно, впечатление было не только более сильным, но и полностью противоположным, потому что ничего мертвее топей не существовало, в видении-же вибрировал и двигался в миниатюре насыщенный жизнью мир! Впрочем, это была скорее какая-то его часть, заключенная в фата моргану, как во стеклянную игрушку заключен падающий на крыши пряничных домиков снег с луною.

Словно бы желая подтвердить, что удивлен я не напрасно, эта фата моргана буквально провалилась в трясину в полном своем великолепии, когда я, сочтя особым знаком или предзнаменованием, направился в ее сторону. Другие иллюзии вели себя совершенно не так - они сливались с туманом, кокетливо избегая прямого взгляда или, не дай бог, сближения. Увы, но в том месте, где фата моргана скрылась под водой, не нашлось никаких следов мха, которым я, по-моему, уже начинал заболевать, как чесоткою ума, непрерывно молившего, угрожавшего, требовавшего этот мох появиться!

Заглушив голос разума монотонным пением, я решил прислушаться к речи интуиции, которая подсказывала, что я зашел уже достаточно далеко в глубь болот. На самом деле это обстоятельство, невзирая на неопровержимые факты, окружавшие меня, было далеко не самоочевидным. О да, это лежало на поверхности, но ведь и лягушка в лужице может предаваться каким угодно мечтаниям, связывающим ее с великими необозримыми топями. Никогда нет уверенности в том, что вы зашли уже достаточно далеко и находитесь именно там.

"Возможно, я и еще чего-то не вижу, что-то не принимаю во внимание." - Сказал я себе, внимательно глядя на стрелку компаса интуиции, к которой теперь прислушивался. Если даже неразумная тварь, с которой мне привелось подружиться, отыскала мох в те дни, когда топи лишь начинали по-своему робко приоткрываться в редких ямах, то неужели свет ясного ума, возжигаемого желанием и настроенного на успех, не сможет тут ничего предпринять?

"А кстати о твари..." - Застыл я во внезапном прозрении и решил, что наступил черед мне последить за нею, как она это делала на протяжении всего пути. И когда над миром смерклась ночь, я засел у костра с весьма рассеянным видом, которым только и можно было чего-либо достичь в подобной ситуации. Прошло несколько часов и тварь, соизволив наконец появиться, беззвучно просунула голову к огню, а я затаился в метре от нее и стал ждать.

С неудивительным для нее хладнокровием она таким образом невозмутимо просидела час, после чего стала беззвучно пятиться, намереваясь исчезнуть во мгле, но я ни на минуту не терял бдительности и мгновенно вскочил на ноги, чтобы последовать за ней. Стараясь не спускать с морды глаз, я сделал шаг вперед и отметил, что твари, по-крайней мере пока, не удалось раствориться, чего я втайне опасался, думая, что имею дело с голограммой. Она продолжала медленно пятиться, а я с величайшей сознательностью переставлял ноги в том-же направлении, пока внезапно до меня не дошло, что костер больше не светит, а вместо этого мерцает что-то впереди. Успев сделать еще несколько шагов, я вышел вслед за невозмутимо пятившейся тварью на моховую обособленную поляну-топь и от неожиданности потерял тварь из вида, после чего та, конечно-же, исчезла, но я был среди мха и моментально позабыл обо всем остальном. Волшебный мох!

После того, как я взял пробы, которые намеревался исследовать, мне оставалось только набить мхом несколько прочных, а в сложенном виде помещавшихся в кармашек заплечной сумы мешков. В мои планы не входило оголять почву или, чего доброго, разрушать культуру разветвленного коренения мха, в результате чего тот мог, тьфу-тьфу-тьфу, погибнуть. Я принялся срезать мох, в чем мне очень помогла компактная, как я ее называл, "мохорезка", представлявшая собой миниатюрные ножницы, на кончиках лезвий которых были приспособлены две крошечные газонокосилки.

Покончив с этим, заставившим меня немного попотеть, но оставившим в приятном расположении духа, делом, я с удовольствием осмотрелся, потому что сначала не хотел терять времени, а потом был полностью поглощен работой. Ничего необычного я, однако, не увидел. Промозглая серая мгла, сочившаяся отовсюду, неровными пятнами лежала на выпуклых мшистых поверхностях, соскальзывавших все в ту-же черную жижу. Вдалеке ничего нельзя было разглядеть, но не оттого, что место, на котором я стоял, было сильнее освещено. Неизвестно, откуда тут брался свет, но я определенно знаю, что он имел достаточно широкое распространение и не заканчивался за границей круга, как заканчивается свет от костра или лампы. Чтобы вернуться к костру, я, вдоволь насмотревшись на туман, стал пятиться, выбирая то-же направление, по которому сюда пришел, и так через минуту вернулся на свою стоянку, причем по пути опять был взволнован заставшим меня врасплох чувством перемены, когда тусклое мерцание впереди исчезло, сзади-же возник подавленный безграничностью темноты свет моего костра.

Я не мог решить, как поступить со мхом, потому что во мне одновременно существовали и боролись две взаимоисключающие идеи насчет него. Чтобы решить вопрос, я бросил монетку, которая упала ребром и в таком положении застыла, прилипнув к влажной пыли, покрывавшей тут каждый сантиметр поверхности. Это могло означать только третий путь и я решил, что, вместо того, чтобы сушить или применять свежим, мне придется подвергнуть мох своего рода ферментации, вымочив в болотном желе и затем разместив в теплом месте у огня. Так и поступил.

Готовым мхом я тщательно набил две мягкие шелковые подушки, которые прогрел над костром, а затем, положив их в изголовье, впервые за долгие дни позволил себе по-настоящему вытянуться и быстро заснул, сложив руки на животе.

И привиделось мне словно бы голубое небо, в которое взлетаю я сквозь облака над местностью, в которой узнаю настолько родные места, что знаю название всякого источника, каждого интересного камня и ведаю, куда, на какую узенькую тропинку, к какой тайной сторожке ведущую, опущусь, если прямо сейчас полечу туда-то и туда-то, хотя самой земли под собой и не вижу. Долетел я до неба - а прохлада в воздухе столь милая, свежая, что сладок каждый глоток, обычно делаемый без того, чтобы на это обращать внимания, - долетел и нашел хрустальные врата, украшенные изумрудами и иными самоцветами. За вратами будто бы был нефритовый океан с яшмовыми светилами.

После этого я увидел сон, в котором двигался через пшеничные поля на своем коне. На мне были удивительно удобные черные сапоги, с которыми до этого (я помнил о том во сне) были связаны долгие поиски - будто бы какая-то другая конница должна была собираться в поход и кто-то из всадников по-ошибке надел мои сапоги, и я знал, где взять запасные, однако проникнуть туда не мог, покуда не открылись двери обители и трое великих рыцарей, весьма всем известных и уважаемых, вышли оттуда последними, тем самым обозначая свершенность, после чего я и смог зайти туда за сапогами.

Эти поля, теоретически, были близки к моим задачам, но я искал разнотравия и слегка, не желая раньше времени загнать, пришпорил лошадь, дав ей приказ прислушаться к собственной интуиции. Мне хотелось найти разумный компромисс между ее инстинктами и моим пониманием дела, также как художник ищет равновесия между искрометным наброском и техникой, требующей терпения и усидчивости.

Незаметно достигнув какой-то долины, я понял, что это было тем самым местом и именно тут могли произрастать дикие цветы, среди которых я собирался найти нужное. Мне пришлось над этим поработать, потому что земля в долине была довольно рыхлая и, когда я спешился, то каждый шаг стал даваться с большим трудом. Однако, я все-таки нашел маки - они росли над обрывом старого оврага, и лепестки их огромные были именно красного цвета, какой я искал.

Я взял инструменты из воздуха или они уже были у меня в руках - так часто бывает во сне - с их помощью красный цвет осторожно и очень искусно я отделил от лепестков, разложенных на раскаленном под солнцем валуне. Этот красный цвет я до последней пылинки сложил во флакон, который запечатал и спрятал у себя в кармане.

В своем следующем сне я очутился в горах, почему-то на самой верхушке какого-то пика, откуда довольно долго пришлось, чертыхаясь, спускаться на видневшееся внизу пастбище. Тут я прошел мимо стада тучных овец, которые, очевидно, снились мне скорее по-незнанию, нежели с каким-то другим умыслом, и выбрался на каменную дорогу, где с таким видом, будто так и должно быть, подозвал коня.

Вскоре я оказался в деревне, расположенной неподалеку от реки, и направил коня к воде, желая заранее убедиться в том, что выбрал правильное место. Мне повезло, потому что у реки действительно находились отдельные цеха по производству конопляных волокон. Я увидел, что деревенские девушки и женщины работают, не покладая рук, перенося коноплю в воду, где та отмачивалась (это часть производственного цикла). Я с пристрастием рассмотрел экземпляры растения, чтобы в дальнейшем не оказаться в положении того покупателя, которому под видом пшена пришлось купить рис.

Я отправился обратно в деревню и нашел лавку, но того, что мне нужно, в закромах не нашлось, и поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как ехать в ткацкую артель, о месте расположения которой обмолвился продавец в лавке. Они производили хорошую конопляную ткань, нет слов, но зачем-же сразу пытаться сбыть ее оптом? Я с остроумием объяснил, что приехал не за отрезами и меня вообще не интересует такое, иначе поехал бы я на фабрику по производству ножниц. Наконец мне вынесли должным образом вытканую ленту, которую я и купил, убедившись для начала в том, что от нее ничего не отрезали.

На постоялом дворе я попросил, чтобы не беспокоили, заперся и достал алмазное яйцо, флакон, бутылку воды из нефритового океана и положил это на стол рядом с лентой. Вода приобрела белый оттенок и была похожей на густое молоко, с которым нужна была осмотрительность, если я не хотел все испортить, ведь красный цвет придавал этой воде скорее розовый окрас, и его требовалось сгущать с огромной осторожностью. По-мере добавления цвета, вода меняла и свой природный оттенок. Данное обстоятельство я должен был учесть в планировании процесса. Наконец, как мне подсказало чутье, сгущение воды и цвета остановилось. Я осмотрел полое алмазное яйцо, в котором все эти вещи смешались в справедливой гармонии, трансформировавшись в красную краску. Теперь оставалось только пропитать этим занятным веществом ленту, чем я и стал заниматься, проведя за таким делом почти всю ночь.

Наутро я был владельцем во всех отношениях прекрасной конопляной ленты - удивительно мягкой и столь тонкой, что этим ее качествам позавидовали бы лучшие сорта шелка! Намотав ленту на кулак левой руки, я сделал шаг вперед, где рассматривались алые и оранжевые огоньки, которые, по-мере движения, все теснее соприкасались, сливаясь до неразличимости, покуда не превратились в цирконовый глаз.

Я оторвал от него свой взгляд и опустил ладонь с перстнем, а затем посмотрел на Мертвяну, которая все это время, по своему обыкновению, глядела в воду. Она лежала на животе у ручья, а я подошел и прилег рядом, намереваясь немного подождать.

Когда прошло несколько часов, Мертвяна взглянула на меня и в то-же мгновение заметила красную ленту, при виде которой на ее лице промелькнуло серьезное замешательство.

-А ты, наверное, не знаешь, что ленту можно после всего этого еще и размножить?

Сердце отчаянно застучало у меня в груди и я едва не прикусил губу от досады. Как-же я сам об этом не подумал?

-Я следовал точным инструкциям, Мертвяна. - Признался я.

-Я знаю и понимаю, как обидно пройти весь путь и забыть о мелочи! - Она широко распахнула блистающие глаза, из которых струилось искреннее сочувствие.

2. Звеанна

Когда я впервые встретился с Шокирующим на берегу моего первого пробуждения, рыжебородый как раз занимался тем, что у настоящих людей называется исследованиями. Испокон веков было известно о том, что достичь согласия с судьбою и обрести знание союзного плода симпатий позволено тому, кто следует зову сердца и остается там, придерживаясь пути, покуда не наступит нужный час.

Стремясь достичь в науке исследований совершенства, я стал удаляться в леса, сворачивая с тропинки и углубляясь в чащу. Иногда меня сопровождал кто-нибудь из рыжебородых, иногда нет. Временами к путешествию моему примыкали девушки, которых все вокруг восхищало, что не мешало им, однако, предвидеть развитие путей на ходы вперед. Нет ничего возвышеннее степенного гуляния с девицею сквозь бурелом, дремлющий в бледнеющей неге белых ночей.

Однажды я попал в удивительнейшую систему полян, приведя в действие сложную и притом легко понятную, благодаря странной внутренней закономерности, головоломку. Среди лабиринта полян, неподалеку от центра, я нашел лесной очаг, живописно сложенный из гладких валунов в тени трех старых сосен. Рядом с очагом лежали толстые сучья, старые коряги и несколько досок, все это было свалено в видимом беспорядке и невиданной силою туго переплетено. При известной сообразительности в очертаниях этих угадывалась скамья, на первый взгляд совершенно неприспособленная к тому, чтобы кто-нибудь отважился на нее сесть.

Едва слышимый шорох, дробные сухие удары, доносившиеся то сверху из хаотично переплетенных ветвей, то из-за сомкнутых лап ельника, то, казалось, из травы, менявшей очертания свои и обрамлявшей нежное многообразие темнеющих под светотенями элементов, из которых состоит лесная земля. Пока я передвигался между удивительными полянами, то слышал этот звук. Потом он затихал и тогда затаивалось мое дыхание, а вместе с ним дыхание тысяч живых невидимых существ, наблюдавших за протяженностью мгновений.

Наконец эта истома получала свое разрешение, ее силы устремлялись к выходу, звучавшему в финальном аккорде, когда по черепу или-же по плечу ударяла с сухим стуком маленькая сосновая шишка, а затем, как пружинка от часов, пулей исчезала в неустановленном направлении.

Я подошел к скамье, сел и уставился на очаг, в камнях которого присутствовало внутреннее свечение, потому что под гладкой серой и местами закопченой поверхностью были скрыты самоцветы, огромные кристаллы невиданного никем достоинства. Полюбовавшись на камни, я с удобством развалился между причудливыми спинками, ножками и подлокотниками скамейки, устремляя очарованный взгляд к небесам.

И встретился я с пристальным взглядом изумрудных глаз Звеанны, той самой девушки с гиеной, впрочем, сейчас гиены при ней не было видно, что не могло меня не удивлять, поскольку я не помнил, чтобы она расставалась с питомцем. Высоко сидела она, придерживаясь одной рукой толстого ствола и о него-же обвившись ногою; ветер играл прядями золотых волос, выбившихся из лежавшей на плече косы, а загорелое лицо блестело от тех косметических мазей, которыми девушки натирают кожу.

"О зеленоглазая Звеанна,
сколько страсти в вашей скромной высоте,
где затаенно раскрыта устрица губ,
рождающая нектар, который сведет с ума всех ваших друзей!"

Не в силах оторваться от живописнейшей стройной фигуры грациозной Звеанны, благословенной, как изваяние апсары, живо во плоти ошеломляющей высохшего, почерневшего под солнцем паломника, я поднял ладонь и изобразил знак приветствия.

Девушка продолжала пристально смотреть на меня, а минутой позже, по-прежнему не сводя глаз, оттолкнулась от ствола и приземлилась на обе ноги рядом с очагом. На ней была плотная темно-зеленая рубаха с длинными рукавами и невысоким, но тщательно закрытым воротником, коричневая кожаная юбка выше колен, вышитые мерцающей нитью шаровары из какой-то прочной, возможно, льняной ткани, которые были заправлены в сапожки на каблуке. Поверх рубашки талия девушки была обвита пояском из хитро переплетенных цепочек темного металла, и из этих-же цепочек мастерски сделанная крупная сеть с миниатюрными бляшками в форме испещренных письменами звезд опускалась до середины бедер.

Я бы никогда не подумал, что на скамейке еще есть место, ведь она не казалась просторной, да вообще не казалась скамейкой, но Звеанна делала все так, словно была хорошо знакома с устройством. Она обошла очаг и опустилась рядом со мной, забросив ноги на какую-то сомнительно хлипкую корягу.

-Где-же твоя гиена? - Давно мучавший меня вопрос ничуть не смутил девушку. Она издала тихий свистящий звук, вплетая его в мелодичное цокание язычком, так что получалось нечто вроде "цсс-цсс-цсс". Почти сразу после этого появилась огромная гиена, она вышла из плотной еловой поросли и, издавая лапами мягкий шорох, подбежала к очагу, стрельнула глазами в мою сторону и разлеглась у скамьи. Звеанна вытащила из кармана несколько радужно мерцающих непрозрачных камушков и бросила их на землю перед питомцем, который устремил на них взгляд, опустив морду на лапы, и в таком положении окаменел.

-Любимые игрушки. - Пояснила она, заботливо следя за занятием гиены. Я молчал, а потом осведомился о том, что за цель поставила перед собой девушка, если ей потребовалось забираться на сосну.

-Я-же охотница. - Сказала Звеанна и кивнула на питомца. - И гончая у меня воспитана для охоты. Она умеет отвлечь зверя, повести за собой, а потом по моему сигналу отступить.

-Но все необходимое есть на приусадебном участке. Зачем тебе охотиться?

Девушка бросила на меня взгляд, а затем принялась рассматривать свои длинные ухоженные ногти.

-Вообще-то это нужное занятие. - Убедительно произнесла она. - Я вступаю в единоборство с медведем...

-Ого, это, как я слышал, опасный зверь!

-С ним я чувствую себя более раскованно. Понимаешь, от него исходит вызов, которого я не чувствую в другой дичи, помельче. - Звеанна позабыла про ногти и с пылом посмотрела мне в глаза. Потом она продолжила:

-Я передвигаюсь в верхушках, пока гончая прячется в подлеске, и когда мне удается обнаружить медвежий след, то даю условный сигнал. Он похож на тот, который ты уже слышал... После этого моя гиена выбегает на видное место в предполагаемой близости к логову медведя, просто чтобы убедиться.

-В чем?

-В том, что медведь готов к поединку. Они, животные, лучше понимают друг друга и так мы можем избежать ненужных переговоров. Я понятно объясняю?

-Яснее некуда.

-Потом, когда медведь выходит из логова, гончая прячется. Я в это время нахожусь над самым медведем и прыгаю ему на спину. Он, конечно, сбрасывает меня, и тогда происходит единоборство.

-Вы бьетесь до первой крови? - Попытался я угадать, но девушка покачала головой и быстро ответила:

-Нет, не бьемся. Я-же говорю, между нами завязывается единоборство, значит мы боремся. До победы. Тебе интересно узнать, как это происходит? Иногда побеждаем мы оба - я и медведь. Когда как. Иногда побеждаю лично я, в другой раз он.

-Ты знаешь, медведи бывают довольно агрессивными и странно слышать, что, победив, один из них позволяет жертве дальше спокойно разгуливать. - Сказал я, но, услышав в моем голосе сомнение, Звеанна улыбнулась.

-Он не может мне ничего сделать. - Сказала она. - И знаешь, почему?

-Почему?

-Потому что я могу свернуть ему шею одним движением... одной рукой. Он понимает, когда нужно остановиться.

С этими удивительными словами она прикоснулась к моему локтю и крепко сжала пальцы. Я положил ладонь ей на грудь, вздымавшуюся под рубахой, и сквозь натянутую ткань нащупал острые соски. Девушка опустила ресницы. Она подалась вперед, с силой прижимаясь к руке, а цепочки на ее поясе издали глухой звон.

Потом, когда после долгой и плодотворной борьбы наши тела разомкнулись, Звеанна поправила тесьму на воротнике, ласково взирая на то, как я возвращаю прежний вид ее юбке, которую она старалась никогда не снимать. Перед девушкой зажглась звезда, которая была мне хорошо знакома и означала, что сейчас произошло нечто хорошее и ценное для всех, осуществилось дело, полезным дополнением обогатившее копилку мудрости и красоты настоящих людей. Звезда эта осияла лицо моей спутницы, найдя двоякое отражение в глубине ее изумрудных глаз и положив тени, которые подчеркивали природную грацию черт. Приняв от звездочки воздушный поцелуй и покосившись на перстень, украшавший мою руку, она заметила, что, хотя между всеми девушками не существует недопонимания, я не должен думать, что теперь мы будем заниматься сексом вчетвером, ведь личность Звеанны отличительной благородной чертою имела любовь к одиночеству.

Некоторое время мы лежали на скамье в молчании, слушая потрескивание камушков, которые силой мысли передвигала перед собой по земле гиена, играя будто бы в головоломку.

-Есть еще кое-что... - сказала Звеанна, продолжая недавний разговор, - кое-что, находящееся на деревьях. Ты заметил, что эти милые полянки выглядят как лабиринт, но наверняка не знаешь о том, что каждая группируется или ориентируется относительно одного дерева, которое... называется деревом желаний.

Девушка посмотрела на меня так, словно собиралась поведать какой-то секрет, а затем доверительно и немного смущенно продолжила:

-На верхушки деревьев помещают берестяную грамоту с записанным желанием...

-Чтобы оно осуществилось... - Невольно высказал я свое предположение, но Звеанна быстро помотала головой.

-Не знаю. Просто помещают и все. Я... люблю читать эти желания. Желания других. - Она залилась румянцем, после чего сделала круглые глаза. - Но сама ничего не пишу туда, не пользуюсь этим. Я не умею писать на берестяных грамотах...

Эти ее слова заставили меня погрузиться в раздумия. Я не мог припомнить, чтобы рыжебородые или девушки упоминали такие грамоты или пользовались ими.

-Послушай, Звеанна, а кто оставляет на деревьях свои желания?

Воцарилось молчание. Лицо девушки застыло с поднятыми бровями.

-Не знаю... правда, не знаю. - Пробормотала она. - И не знаю, кто может знать.

Я попытался навести справки на подворье, когда вечером собрались на трапезу многочисленные гости, и не раз замирал с куском во рту, почти уже читая во встречном взгляде путь к разгадке, но тщетны были все мои опыты, я не достиг расспросами ничего. Отложив в сторону полный рог, рыжебородые принимались с интересом разбираться в задаче, им удавалось поднимать завесы великих тайн, но, увы, не связанных с предметом нашего исследования. Мертвяна не отступалась и вызывала звезды, которые, внимательно их вместе с нею, щека к щеке, изучая, я нарек бы самыми прекрасными и мудрыми звездами в мире, но в них не нашлось места маленькой берестяной грамоте.

Возможно, что я не научился тому, как пользоваться копилкою знаний, добывая из той златоперую рыбу, как художник из речки холста выуживает образ красоты, прельстившейся наживкою удочки-кисти. Или, что тоже возможно, я искал не там... или не того... или что-то совсем другое, в общем-то.

В пении хоров я слышал слова удивительные, странные, волнующие, узнаваемые сердцем каждый раз заново, как будто раньше ни я, ни кто другой не знал, а потому учились вместе языку - одному и тому-же, родному языку. И вот в этих словах песни, пылающей как та мощная печь на дворе, мне казалось, улавливаю разгадку - вижу оком моим и ощущаю кожею, как легкого ветерка ароматное дуновение, витиеватую линию, прописанную между холмами и небом, и линия то и дело исчезает из понимания моего, то погружаясь под землю, то возносясь над облаками, и я даже думаю, что похожа она на нить, коей прошита вся ткань существующего.

Нельзя сказать, чтобы я совсем ничего не узнал. Кое-что все-таки удалось. Расплетая нить песни, которая мне явилась столь-же ясно, как те серебристые струны, которыми ловко управляли Мертвяна с Оливией, я пришел к выводу о том, что мир этот, насколько лежит он на поверхности, состоит из трех частей, то есть неба, земли и преисподней, ведь именно они были сшиты нитью. Задача значительно усложнялась, если бы я тут-же рассматривал приграничные районы, земли ненастоящих людей, океан, гору и обитель Эшу, поскольку все эти территории могли вести к собственным, не всегда одна с другой напрямую соприкасающимся, но тем не менее связанным областям... А если бы я пошел пешком на север и хотел найти за определенным перевалом туманную долину, в которой уже побывал силою много видящего и умеющего глаза, данного мне в форме циркона на пальце, то, несомненно, вовсе махнул бы рукою, отчаявшись связать элементы головоломки воедино. Тут нужен был, поистине, острый и чуткий ум Мертвяны, отвага Звеанны или, на худой конец, блестящее владение глиняными табличками, не говоря о хорошем знании тысячи преданий и обычаев, сосуществующих в памяти Шокирующего вместе с рассудительностью.

На что-же мне взирать, если я хочу научиться полному пониманию космоса, как ранее по губам своей наставницы научился языку? Моя любовь к Родине равна любви к возлюбленным настоящим людям, а также к Эшу, и чтобы постичь, узреть все до единой грани испытываемой симпатии и дать древнему духу еще эффективнее одержать меня, по-меньшей мере, необходимо знать всё.

3. Грамота

-Если тебе нужна берестяная грамота, на случай, если захочешь изучить ее, я могу достать образец. - Предложила Оливия утром, пока я с тем тонким и долгим чувством, которым должны сопровождаться глотки изысканных вин, целовал ее ароматный лобок.

-Это было бы очень мило. - Согласно кивнул я и поглядел в сторону Мертвяны, на устах которой лежала улыбка сна.

-Не стоит ее будить. - Посоветовала Оливия и добавила: - Никогда не стоит будить истинного человека.

-Да. Если она спит, то знает, что делает.

-Пойдем. - Она прикрыла столь магнетически нарядную наготу прекрасным платьем того вольного и в то-же время подчеркнуто вежливого фасона, который они с Мертвяной полюбили после возвращения из обители Эшу, и резво соскочила с ложа, на минуту задержалась у печи, о чем-то разговаривая с огнем, а затем вышла во двор. Я последовал за ней.

Мы поскакали на сей раз в другом направлении, поскольку девушка хотела показать одно, как она выразилась, укромное место. Неподалеку от входа в пещеру мы оставили лошадей, но за бивуаком свернули с тропы в лес. Оливия с уверенностью лавировала между деревьями и я старался не отставать, пока путь нам не преградила плотная стена молодого ельника.

Девушка, однако, и не думала останавливаться. Она коснулась пальцами пушистых ветвей и в тот-же миг еловая ограда приоткрылась, пропуская ее. Не мешкая, я вошел следом через эту трогательную калитку и моментально был атакован пчелами.

-Эта пасека, - не обратив внимания на мои неурядицы, сказала Оливия, - часть приусадебного хозяйства. Пчелы, обычно живущие в этих милых домиках, которые называются ульями... Ты меня слушаешь?

Я прикрыл голову руками и окаменел, чтобы не привлекать внимания разъяренных насекомых.

-Как сказала бы моя сестра, "это делается не так". - Оливия со смехом в глазах наблюдала за мной, а потом ее лицо сделалось серьезным. - Не обманывай их, ведь они хорошо понимают и чувствуют ложь. Будь честен и не жди удара, не прикрывайся, когда никакой враг не делает выпада в стремлении поранить тебя. Вот, возьми, и передай им!

С этими словами она вложила в мою руку прохладную металлическую трубку.

-Что это? - Поинтересовался я.

-Это каллейдоскоп. Им нравится смотреть в него.

Не удивляясь пристрастиям пчел, я сжал каллейдоскоп в вытянутой руке и сделал несколько шагов через рой.

-Еще. Иди еще дальше!

Я дошел до противоположного края этой пасеки, где рой пчел, следовавших за мной, сгустился и обволок руку, чтобы через секунду взвиться и унестись вместе с диковинным подарком.

-Можно мне теперь продолжить? - Тактично прозвучал голос Оливии, и она продолжила: - Эти пчелы не служат нам, как могло бы показаться, ведь ты понимаешь, что мед мы можем раздобыть на участке. Они собирают нектар... с других полей, с других цветов, одаривая тех своим присутствием, своей лаской. Они пьют нектар звучащей радуги, что выползает навстречу им из земли; собираются в тучи, похожие на облака, и всякий раз, когда ты вызываешь дождь, то можешь увидеть и их, а если захочешь, то ощутишь на губах сладкий сок блаженства, в коем витают они... На своих крыльях пчела собирает пыльцу - это солнечная и звездная пыль... и лунная, в общем-то.

Девушка серьезно смотрела на меня.

-А еще они могут убить любого - кого захотят, и он умрет. - С этими словами она направилась к выходу, выражая решимость покинуть место, в тайны которого меня только что посвятила. Я задержался на минуту, с уважением наблюдая за стремительными пчелами, уносившимися куда-то вверх за ограду, а потом вышел вслед и взбежал за мелькавшими косами по склону ко входу в пещеру.

Оливия сумела очень точно воспроизвести берестяную грамоту, образ которой я себе именно так и представлял, но, увы, это ни на дюйм не приблизило нас к разгадке.

-По-моему, тут чего-то не достает. Грамота на месте, иероглифы на ней есть? Да, есть. Но известны-ли они тебе?

-Мне неизвестны! - Воскликнула Оливия.

-Однако, Звеанна упомянула, что может читать письмена деревьев желаний. Это означает, что...

-Она могла выучить их, взяв уроки. Среди нас ведь есть знатоки старых и чужих языков, знаешь-ли.

-Понимаю, что есть. Может быть, мне следует обратиться к одному из них.

После этого Оливия удивила меня, произнеся следующие слова:

-Вчера, когда мы пели, я, пригубив из рога, охмелела, и услышала звучание струны, связавшей ткань песни в новом, хотя и вполне ожидаемом порядке. Увидев эту струну, я с радостью последовала за нею и увидела, как возносится она то вверх, то уходит вниз или-же идет вовсе вбок, как нить следует за иглою в руках швеи!

-Я тоже это видел. - Подтвердил я.

-Конечно, видел. - Оливия на миг приподняла брови. - Нить связывала три мира, и вот что я сейчас, только что подумала: не найдется-ли ответ на наш вопрос, я имею в виду вопрос о сути берестяных грамот, в подземельях?

-В каких?

-Полагаю, что смогу найти дорогу. - Она задумчиво перебирала в пальцах паутину. - Ты хочешь знать, в каких? Они не похожи на обычные пещеры, или не совсем похожи... Уровень угрозы... очень высок и приняты все меры предосторожности.

-Ты о чем?

-Иногда твари из заграничных земель умудряются проникнуть на нашу территорию, они успевают углубиться достаточно далеко, прежде чем их поймают. Такое бывает очень редко...

С этими словами она убедительно покачала головой и взяла меня за руку.

-...очень редко и длится недолго. Они никогда ни на кого не нападут, клянусь, но все-равно им здесь не место. Когда их ловят, то перенаправляют в подземелья.

-Ты хочешь сказать, что это они из подземелий посылают... с голубиной почтой... грамоты к деревьям желаний?

-Не знаю. - Оливия пожала плечами, а через секунду от души рассмеялась, приложив ладонь к щеке.

В этих пещерах, ярусы лабиринта которых уходили вниз на необозримую глубину, было темно, но пульсировавшие на стенах сети мерцающих нитей источали лучи неосязаемого света, которого было достаточно, чтобы разглядеть узников. Те занимали отдельные ниши в стенах, чуть ниже уровня пола, и были прикованы тонкой, но прочной цепью к трем креплениям, рассмотреть которые снаружи не удавалось. Некоторые из узников, покрытых толстым слоем грязи и облаченных в перепачканные нечистотами балахоны, меланхолично, как машины, прыгали в цепях, вновь и вновь пытаясь достичь выхода из ниши, но падали обратно. Другие поворачивались с бока на бок, пуская слюну, третьи стонали, но больше всего было тех, которые в полной неподвижности лежали на полу или, забившись в угол, мутно глядели прямо перед собой.

По центру каждого из концентрических коридоров над полом проходила подвесная дорожка с ажурными перилами из слоновой кости. У одного перехода нас с Оливией приветствовал рыжебородый, как я решил, смотритель. На самом деле он, также как и мы, имел весьма отдаленное отношение к происходящему в пещерах и явился сюда, потому что работал над глиняной табличкой, в которой описывались виды энергии.

-Благая мудрость родной природы, - он кивнул на стену, отведя табличку от глаз, - делает возможной трансформацию любого вида истекающего вещества в совокупность сил так называемой динамичной энергии, в которой собирается статичный свет. Обратите внимание на импульсы, пробегающие по струнам. Энергия не синхронична наличествующему веществу...

С этими словами он пристально посмотрел на меня, желая убедиться в том, что его речь не встречается полным непониманием.

-Знаю, - кивнул я, с серьезностью встретив его взгляд, - я знаю, что сеть струн проницает весь мир, но лишь при особых условиях может открываться невооруженному глазу.

-Посмотрите вниз, - продолжил рыжебородый, - вон на того недочеловека. Если причинить ему страдание, то субстанция боли выйдет в форме вещества. Этого вещества очень, я бы даже сказал, исчезающе мало, ведь ни один из... этих... никогда не смог бы произвести не только избытка, но и достаточного количества чего бы то ни было. Именно поэтому вещество прежде стекается в желоб, проходящий прямо под нами по центру коридора, и вот когда его становится достаточно много, то оно неким образом трансформируется в энергию, мгновенно всасываясь паутиною струн.

-Очень интересно. Спасибо. - Вежливо поблагодарил я за рассказ. Рыжебородый махнул рукой, намереваясь вернуться к работе над табличкой.

-Да не за что!

Мы решили еще немного прогуляться и двинулись дальше, впрочем, уже потеряв надежду отыскать разгадку волновавшей нас задачки. Через несколько минут, остановившись на мостике, Оливия мрачно кивнула на одну из ниш внизу.

-Вот, - сказала она, - недочеловек, причинивший столько неприятностей Мертвяне. Она дрессировала его и потратила время понапрасну.

Я увидел это чудовище - с глазами навыкате оно в ярости бросилось на нас, но упало на каменный пол, запутавшись в цепях. Потом оно подняло изможденное лицо и, оскалившись, принялось ожесточенно чесать безволосый подбородок.

-Бедная сестра, - вздохнула Оливия, - ей пришло в голову, что равновесие может быть восстановлено, и даже такое отвратительное создание обретет покой, получая надежду на жизнь, которую сумеет провести в покорстве и служении, покуда не наступит час отойти... отойти обратно... к своему Господу.

Последние слова она проговорила вполголоса заплетающимся языком, как будто сомневалась в том, что говорит, или, напротив, хотела бы верить.

-Прежде всего, - продолжила она, совладав с волнением, - девушка сделала этому чудовищу эпиляцию, потому что не должно низшее существо пародировать высших. Некоторые из этих... негодяев... рождаются - а рождаются они неестественным, патологическим путем, как черви, заводящиеся в матке женщины и сводящие ту рано или поздно в могилу, они рождаются с жиденькой порослью, а может выращивают ее позднее. Но то, что растет у них, подобно грязи, на подбородке и щеках, это не борода, и должно быть устранено сразу-же.

Оливия гордо мотнула головой и повторила, сверкнув глазами:

-Устранено сразу-же! Так и сделала моя сестра Мертвяна, достигнув при помощи растительных препаратов очищения этого... монстра. Но тот всем своим существом показал, что природа его гиблая найдет выход если не через одно, то через другое. Не хотел он слушать команд. Делал вид, что не понимает их!

Девушка гневно зашипела. В ее пальцах появились мерцающие нити, свивавшиеся с паутиною, оплетающей стены подземелья. Существо в цепях повалилось на бок и принялось сучить ногами, подвывая не то от сладострастия, не то от боли. Из-под прорех его бесстыдно разодранного балахона мутно сверкали кости, на которые была натянута серая, лишенная блеска кожа. Затем недочеловек протянул перед собой неестественно выгнутую руку, как будто о чем-то умоляя.

-Вот и теперь! - Звучал полный спокойного негодования голос Оливии. - Оно требует еды. Ничего не известно ему, кроме "дай, дай, дай"! Раньше было не так... Оно как-то сдерживало свои худшие порывы, наверное с целью обмануть нас. Моя добрая сестра пробовала научить его игре, беззаботному, но полезному труду, приказывая поднести кусочек сладкой булочки или крылышко куропатки. Но эта жесткая, бессердечная тварь однажды напала на нее... Бедная сестра!

-Он напал на Мертвяну?! - Я в гневе сжал кулаки и нахмурился, пристально глядя на недочеловека.

-Не совсем. Но он сожрал то, что должен был принести ей, а это хуже, чем нападение. Хуже, потому что с такого вот малого вероломства и начинается путь к серьезному...

-Ясно.

-После того случая он совсем потерял контроль над своими инстинктами и старался сбежать... чтобы совершить еще какое-нибудь отвратительное дело! Кроме того...

Прежде чем продолжить, Оливия с улыбкой посмотрела на меня светящимися глазами-топазами.

-Кроме того, сестре хотелось попробовать недочеловеческих спермий и она держала питомца на цепи в ногах ложа, на котором спала. Но со временем эта тварь, по-видимому, обленилась и перестала давать... спермия. Впрочем, Мертвяну с самого начала предупреждали об этом.

Не без облегчения покинув узника, мы вскоре достигли развилки, откуда видна была центральная шахта, связывающая все коридоры. В этот момент зрение мое, под влиянием пульсации динамичных струн, обрело особую остроту и я с величайшим удивлением приметил в одном из округлых проходов на другой стороне шахты знакомую тень, в которой угадал... маску Смерти! Что она здесь делала?

"Смерть, косу положи..." - Промелькнуло в моем сознании. Не желая без причины беспокоить Оливию, я ничего не сказал ей, но продолжал наблюдать за маской, время от времени бросая в ту сторону быстрый взгляд. Маска с достоинством передвигалась по дорожкам, периодически останавливаясь у перил и застывая в различных драматических позах.

Какую цель преследовала она, но самое главное - как и почему осмелилась нарушить условия соглашения? Принадлежит-ли подземелье к миру истинных людей, куда той был заказан путь? Считает-ли она меня врагом номер один или полна решимости претворять некие иные, более благородные и перспективные задачи?

От таких мыслей меня оторвал необычный для этого места звук, похожий на мягкую, осторожную поступь, в которой, однако, улавливался шорох волочащихся по полу когтей. В следующее мгновение я увидел источник этого звука, сразу-же стихшего - в метре от меня и державшейся чуть позади Оливии неподвижно темнел силуэт огромного зверя, в котором спустя несколько секунд мы узнали гиену. Рядом с питомцем приземлилась, упав откуда-то, Звеанна, а за ее спиной из налитых свечением нитей паутины выступила Мертвяна, выглядявшая так, будто только что проснулась.

-Гончая утверждает, что опасности нет. - Сообщила Звеанна, переводя взгляд с меня на Оливию. - Должна признаться, что я тут охотилась, сопровождая вас...

-В подземельи?

-Как обычно, я искала дичь, с которой смогла бы вступить в единоборство. Мне начинало казаться, что я напрасно теряю время в этой... пустыне, пока не почувствовала след Смерти.

-Я тоже ее заметила. - Вставила Оливия, а я покачал головой и постарался сказать как можно рассудительнее:

-Этот противник мог оказаться опаснее медведя, и если ты не была полностью уверена...

-Я предусмотрела худшие варианты и именно поэтому обратилась за помощью к Мертвяне, которая сразу-же выразила готовность вступить в борьбу на нашей стороне, если потребуется.

-Даже если бы речь не шла о единоборстве, маска могла попытаться опять наброситься на тебя. - С тревогою обратилась ко мне Мертвяна и сверкнула глазами, переводя взгляд на свою сестру Оливию. Та продолжила:

-Мы вступили бы в поединок все вместе, вместе с тобой, Повеса. - Она обратилась по имени, которое закрепилось за мной уже давно и означало "Тот, в чьей жесткой бороде запутаны золотые волосы" - тем самым обыгрывался необычный русый цвет моей бороды.

Мне сделалось не по себе от того, что все эти красавицы твердо намеревались подвергнуть себя опасности, сражаясь на моей стороне. Зная о том, что они поступили бы так-же, будь на моем месте любой из настоящих людей, я все-равно разволновался.

-Однако гончая дает отбой. - Звеанна легко улыбнулась и сделала рукой жест, исполненный такого мира, что напряжение, охватывавшее нас всех, переросло в любопытство. Она продолжила: - Маска тут с неофициальным... визитом, инкогнито. Она намеревается избегать любой конфронтации, в обмен на что мы закрываем глаза на ее присутствие.

По дороге из подземелий к свету, на лестнице, ленточкой жавшейся к стенам центрального провала, Звеанна по своему обыкновению держалась немного особняком и я обратился к ней с вопросом о берестяной грамоте.

-Мне известен этот шрифт. - Она кивнула, подержав грамоту в руках и вернула ее мне. - Но это не желание. Я сомневаюсь в том, что такая грамота могла находиться на дереве.

-Вообще-то, ее изготовила Оливия. - Признался я.

-Я догадалась. - Глаза девушки живо сверкнули. - Она не имела представления об этом древнем иероглифическом письме, но знала, что оно существует. На берестяной грамоте написан отрывок, который, в переводе, может быть известен нашим мудрецам.

"О создании Красной Ленты

В топях низменности севера добудь волшебный мох;
подушка со мхом приведет к месту, где растет красный мак;
возьми цвет мака и отыщи ленту, которую соткали за один раз из девичьих грез;
краску сделай, положив цвет мака в небесное молоко"

-По-крайней мере, я живо представляю себе, как могла бы отыскать нечто подобное в сводах глиняных табличек. - Добавила девушка, перепрыгнув через последнюю ступень. Ее фигура растаяла в лучах солнца, струившихся с каждой грани алмазного небосвода.

4. Жнец

Мне снилось, что я ем огромного спрута, оплетающего мою шею пульсирующими присосками. Я просто всосал его через клюв, ни на минуту не сомневаясь в том, что одержу победу. Спрут сдулся, как шар воздушный, опал, после чего без чувств, сухонький и плоский, свернулся у моих ног.

Открыв глаза, я решил, что по-прежнему не приблизился к пониманию берестяных грамот, а может к пониманию ленты? Или того и другого вместе? Но спрута из сновидения я не забыл и припомнил о нем, склоняясь к хрустальным водам ручья, в котором взгляду моему предстала маленькая гидра, оживленно сотворявшая щупальцами своими знаки-паззлы.

"Мне следовало давно догадаться об этом. Как-же я мог позабыть?" - Сказал я себе, имея в виду тот самый недостаток ленты, на который указала подруга, сделавшая тонкое замечание о пропущенном шаге. Я должен был размножить красную ленту, ведь именно об этом умалчивала и берестяная грамота.

Приведя ряд примеров из сокровищницы преданий, Шокирующий убедил меня в том, что эта лента не предназначалась для украшения кос, а должна была повязываться как пояс, дабы служить дополнительным напоминанием о непреходящести красоты тела. А если это было так, то сколько-же всего существовало лент?

Я добрался до подворья и сел на землю, прислонившись плечом к нагретой солнцем печи, после чего стал изучать глиняную табличку, по которой разбегались под кончиками пальцев волны иерограмм. И вот что я увидел: иероглиф "жнец". Возможно, он имел отношение к маске, хотя хотелось бы верить, что с ней уже разобрались. К тому-же в образе не было ничего от уклончивого понятия "смерти".

-Да, есть один такой Жнец. - Взглянув на открытый мной иероглиф, промолвил Шокирующий и на минуту задумался. Потом он переложил трубку в левую руку.

-А не было там иероглифа "горы"?

-Да, - ответил я, - складывалось это в следующую фразу: "жнец, пришедший из-за гор".

-Очень любопытно. Один Жнец, это настоящий человек, его имя Жнец, живет где-то на высокогорных долинах к западу отсюда, так что, вздумай он вдруг прийти, это действительно выглядело бы, словно он явился из-за гор. Ты говоришь, что получил эту информацию по своему запросу по поводу ленты?

-Совершенно верно.

-Тебе нужно встретиться со Жнецом. Заметь, что ты найдешь его в пути, когда будешь подходить к горам. Он уже выйдет тебе навстречу.

Я поблагодарил Шокирующего за исчерпывающее объяснение. Мне предстоял трудный подъем и я распрощался, чтобы успеть подготовиться.

К западу от подворья начиналась средняя возвышенность, нужно было только проехать тремя долинами верст пятьдесят. Я быстро миновал то место у ручья, где когда-то впервые вышел из зарослей и поднялся на обе ноги, затем через узкое плато попал в соседнюю долину и стал продвигаться по ней.

Жнец спустился с гор, прошел обрывистыми дорожками и постоял на утесе, наблюдая за дольней дорогой. Это был рыжеволосый человек выше среднего роста, довольно широкий в плечах. На нем был перетянутый кушаком кафтан, украшенный многочисленными металлическими вставками. Рукава кафтана, равно как и ноги в мягких матерчатых штанах были украшены металлическими-же браслетами, позвякивавшими при любом движении. В ноздрях у Жнеца можно было заметить вставленное кольцо из серебра или олова. Еще одно толстое кольцо украшало бороду, которая была ловко стятянута на уровне солнечного сплетения. Бренча своими драгоценностями, мужчина выехал на дорогу, преграждая путь страннику, и усмехнулся, глядя тому в лицо.

-Русобородый...

-Да, это я. - Я вежливо кивнул, сгорая от нетерпения поговорить о делах, но Жнец не спешил. Он развернулся и пришпорил коня. Мы поскакали, почти касаясь друг друга локтями, иноходью по тропе над обрывом, но двигаться таким красивым, хотя и немного опасным образом пришлось недолго, потому что очень скоро дорога повернула к перевалу и расширилась. Это пришлось кстати, ведь лошади не могли слишком долго так двигаться и им не показалось бы такой уж дурной идеей перейти на медленный шаг.

Мне не хотелось первым нарушать молчание и, поскольку Жнец думал так-же, следующие часы пролетели в безмолвии, нарушаемом только звоном украшений и стуком копыт. Впрочем, я периодически закуривал трубку, щелкая при этом огнивом. Несколько раз я поймал взгляд Жнеца, направленный на цирконовый перстень. Когда тот замечал, что я вижу, то с достоинством кивал и переводил взгляд на дорогу.

На подходе к подворью он спешился и повел коня под уздцы. Я поступил так-же. Приятно было снова почувствовать землю под каблуками и размять ноги после долгого путешествия.

Навстречу ладно выступили подруги Жнеца, девушки благонравные, рослые, смуглые.

-Гдеска. - Представилась одна.

-Нирха. - Другая.

-Гдеска и Нирха, как мило. - Излучая восхищение симметрией шестнадцати кос той и другой, сказал я и приветствовал каждую крепким рукопожатием.

"У Гдески и Нирхи совместно четыре груди,
четыре ноги, рук тоже четыре и два живота;
лазуритовы очи одной, у второй аметисты,
а зубки у каждой - что кораллы красной реки"

Река-то красная находилась по другую сторону подворья, блестела прямо под небом, вьясь высоко в горах по этой долине. Черным вином поили друзей своих девицы ночью под двурогой луною, а затем танцевали, они и их сестры, совместно с рыжебородыми мужами, вокруг кострища, к которому летела на жаркое величественная горная птица и скакал горделивый баран. Мы вышли под звезды и возлежали под ними, а наутро Жнец нарушил молчание.

-Я предвидел твое появление. - Обратился он ко мне. - На табличке было сказано так: "повеса, поднимающийся из глубин преисподней".

-Понимаю. Ты решил прогуляться и посмотреть, кого удастся встретить поднимающимся в гору.

-Это так. Но сейчас уже неважно... Тебе нужно пойти к красной реке. - Он бросил пристальный взгляд на неразлучных дев, прислушивавшихся к разговору. Те посмотрели на него, а потом на меня.

-Хорошо, уже иду. - Сказал я и направился к воротам. Девушки вкрадчивой походкой пошли следом, затем нагнали и взяли под руки с обеих сторон.

Мы обошли подворье и приближались к реке, когда я спросил, склонив голову к обворожительным лицам, что они знают о красной ленте. Они попросили показать ее и принялись на ходу с живым интересом изучать, деликатно разминая пальцами и обмениваясь многозначительными взглядами.

Остановившись на краю, они подобрали узкие юбки и опустились смуглыми коленями на песок, а затем случилось нечто удивительное. Девушки стали полоскать красную ленту в воде, которая при других обстоятельствах окрасила бы материю либо сама наполнилась теми нежными облачками оттенков, опадающих, как листва с осеннего дерева, с покрашенной вещи. Они погружали руки в багряный, темный поток, и вытаскивали ленту, которую держали с двух сторон, а потом снова погружали, и делали это с силою - с великим напряжением, вибрирующим как самые спелые струны пространства, тянули Гдеска и Нирха мою красную ленту из реки.

И увидел я деву, облаченную, как мне привиделось, в солнце с луною - такими светлыми были локоны и тысячи кос. Она медленно ступала по глади реки, ступала как бы с неба и из-под земли, но в действительности ниоткуда - восходя из самых гор и оставаясь недвижимой, каким недвижимым может быть только корабль, рассекающий острой грудью непокорную волну. С покорством плескались воды красные у стоп златоглавой красавицы, в то время как две девушки в глубинах скрывали рук своих действие. От зрелища этого сердце мое обмирало, ведь я вообще-то склонен к очарованию, и глаза наполнялись густым, обволакивающим свечением, тогда как перстень на руке моей багровел, золотясь изнутри и с мудростью наблюдая за всем происходящим.

Все пространство наполнялось звенящим пением, а в особенности красная река, которая гудела, из безудержного стона слагая следующие слова: "Эшу-Эшу Кара-Эшу", обращенные к мандорле безграничного блаженного света, в коей ступала первая среди дев, дева-прототип, создавшая или нет, впервые открывшая этот мир и тем самым положившая начало роду настоящих людей, созданных по ее образу и подобию. Дочерям-же своим являлась в образе огненно-рыжего мужа, которым в таких случаях и была, о чем как-нибудь в другой раз.

Пока девицы полоскали красную ленту, ткань реки вздымалась, как бы притягиваясь великим небесным телом, и красные струны виделись изумленному, очарованному моему оку под гладью вещей, под налитыми нитями всеобщего мерцания хоронились они. Были они существующими, по-настоящему существующими до того еще, как было обретено бытие.

В конечном счете, того, как и когда размножилась лента, я, признаться, и не уловил.

См. далее Ищущие медведя из цикла XIII век.