Ракшаси влетела, вся в пене, и в доме разбила кувшины,
своими копытами бья по разбросанным книгам,
сама не своя, покрываясь то белым, то черным,
скрежеща зубами к окну подошла и остановилась.
Недолго ее остановка продлилась близ этого места, и снова
как ветер над полем прошлась по покоям замершим,
готовая там опрокинуть кувшин чудодейственной влаги,
что из винограда готовят на солнечных склонах Шварцвальда.
О дивная дева, созвездья носящая как ожерелья,
укажи на того, кто испортил тебе настроенье!
Я, друг мой, ходила походкою скромной, ища для ума развлеченья,
чтоб было чем ум титанический мне напрягать без усилий,
увидела милое сердцу и сердце мое возгорелось как печь космогоний
внутри полыхает огнем, пока из дымов образуются космы.
То был рукотворный цветок, сотворенный рукою из мяса,
богами горшок обожженный, приятный на ощупь и цветом,
сынок благородной семьи, его мозг я хотела отведать,
могучесть его испытать, чтобы совокупиться.
К нему со спины я подкралась и проворковала гортанно, рождая желанье,
да кто б отказался от форм совершеннейшей девы,
чтоб с нею не слиться в совместном восторге познания мира,
совместным гляденьем на вещи не убить минуту другую из жизни иль смерти?
Отчаянным воплем меня проклинал этот бывший соратник могильного червя,
как пятнанной змеи чураясь улыбки красоток, тысячу которых я стою,
меня изгонял, продав свою душу пороку невежества, этот противник
здравого смысла и мне угрожал, со свечою впотьмах поползая в неглиже,
как свора собак, разорванных авиабомбы картинным паденьем!
Зрелищем этим печально наполнилось нутро мое, я бежала, погоню учуяв,
и чуть не споткнулась, разбив корневище секвойи и баобаба копытом,
я у обрыва лицо оцарапала страшной метелью и стрелы
в меня запускали больные на голову сатрапы исчадия скверны.
Как добралась я до дома, не помню, наверно свернула покушать клубнички
или зашла в дом культуры прослушать квартеты Вивальди,
голод духовный немного то там утолив, то на скотобойне,
сама не своя очутилась в родимых пенатах!
Их преступлениям, дева, ты не удивляйся, - ответил блюститель, -
в пищу негодное самовзбивается в пену, мечтая погибнуть,
но тут они допустили одну небольшую ошибку, воспрянув
как кость против горла гаранта безбедного существованья.
За то, что тебе довелось приближаться к обрыву,
велю привести того бывшего прихвостня червий,
который собачился, будет служить, как собака,
надежду тая свой нос утопить в генитальях твоих, о принцесса,
что муки танталовы будут казаться благословеньем во языцах Шварцвальда,
этой молчащей вселенной, обжитой живой мертвечиной,
никто не запомнит надолго, как жил обидчик ракшасей.
текст народной баллады, звучавшей в прежние времена над живописными долинами Рейна, где ее пели простые пастухи, переведен с древненемецкого группой сотрудников домена blud.pp.ru
